# Отдел антимеметики

Сэм Хьюз

Антимем — это идея, которая засекречивает сама себя; идея, которая по своей природе препятствует или мешает людям её распространять.

Неаномальные антимемы вполне реальны. Подумайте о любой информации, которой вы ни с кем не поделитесь, такой как пароли, запрещённые слова и ваши грязные тайны. Или о такой информации, которой будет сложно поделиться, даже если сознательно приложить к этому усилия: сложные уравнения, очень скучные отрывки текста, большие группы случайных чисел и сны…

Но аномальные антимемы — совсем другое дело. Как можно содержать то, что вы не можете записать или запомнить? Как можно бороться против врага с лёгким, совершенным камуфляжем, когда вы даже не догадываетесь, что идёт война и вы в ней участвуете?

Добро пожаловать в Отдел Антимеметики.

Нет, это не твой первый день.

## Важная справочная информация

> Объект №: SCP-055

> Класс объекта: Кетер

> Особые условия содержания: Объект должен содержаться в комнате с размерами 5×5×2,5 метра с бетонными стенами толщиной не менее пятидесяти (50) сантиметров, окружёнными клеткой Фарадея. Доступ осуществляется через тяжёлую сейфовую дверь, сконструированную так, чтобы она автоматически закрывалась и запиралась, если её не удерживают открытой. Вне комнаты содержания SCP-055 НЕ должен выставляться караул. Весь персонал, обслуживающий или изучающий другие объекты SCP, должен сохранять дистанцию по крайней мере в пятьдесят (50) метров от геометрического центра комнаты содержания объекта, пока это практически оправдано.

> Описание: SCP-055 это «секрет, который сам себя хранит», или «анти-мем». Информация о внешнем виде, природе, поведении и происхождении SCP-055 засекречивается сама собой. Пояснение:

> Неизвестно, как Зона 19 заполучила SCP-055;Неизвестно, когда и кем был добыт SCP-055;Внешний вид SCP-055 неизвестен. Он не является неописуемым или невидимым, персонал может заходить в хранилище SCP-055, вести там наблюдения, делать записи или запоминать что-то, делать зарисовки, фотоснимки, аудио- и видеозаписи. Содержательный протокол подобных исследований предоставлен в файле. Но информация о внешнем виде SCP-055 «вытекает» из человеческого разума вскоре после сделанного наблюдения. Сотрудники, которым поставлена задача описать SCP-055 после наблюдения, не могут сконцентрироваться и теряют к задаче интерес. Если поставить перед сотрудником задачу нарисовать копию фотографии SCP-055, сотрудник не сможет вспомнить, как выглядит фотография, не может вспомнить и поставивший задачу исследователь. Сотрудники видеонаблюдения, наблюдавшие за SCP-055, отработав смену, выходят крайне утомлённые и ничего не помнят о прошедшей смене;Кто одобрил сооружение хранилища SCP-055, почему оно построено именно в таком виде, и какой цели служат Условия Содержания, неизвестно;Несмотря на то, что хранилище SCP-055 легко доступно, персонал Зоны 19 не может вспомнить о его существовании.

> Все эти факты периодически открываются заново, обычно — случайными читателями этого файла, что вызывает у них сильную тревогу. Тревога эта длится недолго, через несколько минут о происшествии забывают.

> Собрано много научных данных о SCP-055, но невозможно их изучить.

> Была предпринята по крайней мере одна попытка уничтожить SCP-055 или переместить его на хранение в другую Зону. Причины провала этой попытки неизвестны.

> SCP-055 может представлять собой значительную физическую угрозу и, на самом деле, мог убить уже сотни сотрудников, но мы бы об этом не знали. Он определённо представляет меметическую и/или ментальную угрозу, на этом основании ему присвоена классификация Кетер.

> Документ № 055-1: Анализ SCP-055.

> Автор выдвигает гипотезу, что SCP-055 никогда не был формально приобретён ████████████ ████████ и на самом деле является автономным или удалённо управляемым агентом, помещённым в Зону 19 неустановленными третьими лицами для одной или нескольких целей:

> для тайного наблюдения или взаимодействия с событиями в Зоне 19; для тайного наблюдения или взаимодействия с другими Зонами SCP;для тайного наблюдения или взаимодействия со всем человечеством; для тайного наблюдения или взаимодействия с другими объектами SCP;для тайного наблюдения или взаимодействия с ████████████.

> Никакого противодействия этим потенциальным угрозам не предлагается, и не представляется теоретически возможным.

> Приложение А:

> Погодите-ка, если это на самом деле «анти-мем», почему этот факт не стёрся из памяти? Наверное мы где-то тут ошибаемся. И кстати, а что если записывать всё то, чем SCP-055 НЕ является? Это, надеюсь, запомнится?

> — Бартоломью Хьюз, АНБ

> Документ № 055-2: Отчёт доктора Джона Марачека

> Исследовательская команда № 19-055-127BXE успешно вошла в хранилище SCP-055 и смогла успешно воспринять внешний вид и, в некоторой степени, сущность объекта. В соответствии с методологией проекта были сделаны заметки (см. ████████████), после чего хранилище было снова запечатано.

> Выдержка из разбора операции с персоналом:

> Д-р Хьюз: Итак, я задам вам несколько вопросов о пятьдесят пятом.

> ███████: Пятьдесят каком?

> Д-р Хьюз: Объект SCP-055. Тот, который вы только что осмотрели.

> ███████: Гм, я не понимаю, о чём вы. Не думаю, что у нас вообще есть пятьдесят пятый.

> Д-р Хьюз: Ладно, тогда расскажите мне, что вы делали последние два часа.

> ███████: Что? Я… <испытывает видимый дискомфорт> …Я не знаю.

> Д-р Хьюз: Хорошо, помните ли вы, что мы сошлись на том, что он не сферической формы?

> ███████: То, что не… А, точно! Он совсем не круглый! Объект пятьдесят пять не круглый!

> Д-р Хьюз: Теперь-то вы вспомнили?

> ███████: Ну, не совсем. Не знаю, что это такое, но что-то там есть. Что-то, что нельзя запомнить. И оно не сферическое.

> Д-р Хьюз: Минутку, что именно не сферическое?

> ███████: Объект пятьдесят пять.

> Д-р Хьюз: Объект чего?

> ███████: Док, помните, мы условились, что что-то не сферическое?

> Д-р Хьюз: Ага, точно!

> Похоже, возможно запомнить, чем SCP-055 не является (отрицания фактов) и, основываясь на этих сведениях, повторно выводить существование объекта.

> Сотрудники, задействованные в исследовании № 19-055-127BXE, жаловались на дезориентацию и психологические травмы умеренной силы, связанные с многократным вспоминанием и забыванием о SCP-055. Долгосрочных проблем с поведением или здоровьем выявлено не было, психологическое освидетельствование задействованных сотрудников показало уменьшение жалоб на стресс с течением времени.

> Рекомендации: Возможно, имеет смысл разместить по крайней мере одного сотрудника, способного вспомнить о существовании SCP-055, на каждой важной базе.

## Нет никакого Отдела Антимеметики (2015)

### Нам надо обсудить пятьдесят пятый

— Можно закурить?

На этот раз ресепшенистка, прищурившись, сверлит Мэрион взглядом.

— Нет, — отвечает она. — Здесь… нет, в Зоне 200 курить нельзя нигде. Пусть это и административное здание, но у нас у всех тоже есть лёгкие. И положения об охране труда тоже есть.

Мэрион замечает раздражение на лице девушки.

— Я вас уже об этом спрашивала, да?

— За последние пятнадцать минут — два раза, — отвечает ресепшенистка. — Должно быть, вам очень хочется покурить. — Девушка озадачена повторением одного и того же вопроса, и скрывать эту озадаченность ей практически не удаётся.

— Вы, наверное, думаете, что это как в фильме «Помни», да? — великодушно предлагает Мэрион. — Думаете, у меня нет долгосрочной памяти, а побыв на одном и том же месте достаточно долго, я забываю, зачем туда пришла.

Будь ресепшенистка чуть помоложе, она бы не поняла, о каком фильме идёт речь.

— Ну… наверное?

Мэрион сочувствующе улыбается и качает головой. Всё гораздо сложнее.

Идут минуты. Мэрион крутит зажигалку, не выпускает её из пальцев. В этом году ей стукнет пятьдесят, волосы её постепенно седеют, внешность — уже не «миниатюрная дама», но ещё и не «бабушка — божий одуванчик». В сумочке пищит телефон — напоминает, что пора принять лекарство, но она откладывает напоминание. Пальцы слегка дрожат, но это просто нервы, не возрастное. Она нервничает, потому что её вызвали на ковёр к О5, а О5 — ребята страшные. По пустякам к себе не вызывают. Либо конец света, либо ничего.

Наконец, с опозданием в 40 минут, двери кабинета открываются. Из кабинета выходят четверо или пятеро высокопоставленных сотрудников Фонда с чемоданчиками или ноутбуками. Единой группой они проходят мимо ресепшена и выходят к ожидающим их автомобилям. Некоторые лица знакомы Мэрион — руководитель Зоны 19, глава службы подбора персонала в Западной Европе. В её сторону никто не смотрит.

Когда все расходятся, помощник О5-8 высовывается в дверь. Ему чуть больше двадцати лет, выглядит он невероятно молодым, как подросток, на которого напялили папину деловую рубашку. Стрижка с огромным трудом вписывается в уставные рамки. В руке он держит планшетный компьютер с распорядком дня своего начальника. Распорядок забит до отказа. Похоже, начальник не спит вообще.

— Мэрион? Можете заходить.

Дверь кабинета закрывается с неожиданно тяжёлым механическим лязгом, словно она — деталь машины, встроенной в стены кабинета. Мэрион присаживается в указанное ей кресло, ставит сумочку на пол, а помощник тем временем поворачивается и проделывает с дверью несколько странных действий. В ответ дверь издаёт несколько странных звуков. У О5 небанальные требования к безопасности и приватности.

В просторном кабинете каким-то образом темно, несмотря на два больших угловых окна и белый день на улице. Стен не видно за книжными полками и обшивкой из тёмного дерева; стиль выдержан великолепно, но это стиль девяностых годов, уже успевший устареть, но ещё не вошедший в моду повторно.

Что до мужчины, сидящего за столом, то вид О5 никогда не соответствует вашим ожиданиям.

Мэрион глубоко вздыхает.

— Так что на повестке дня? Мне прислали только приглашение на собрание, ни темы, ни повестки. Понимаю, когда О5 говорит прыгать, надо прыгать, но…

Она скашивает глаза направо и видит, что помощник, без слов и лишнего шума, кладёт планшет на стол, достаёт пистолет и целится ей в голову. Мэрион замолкает. Некоторое время она неподвижно сидит в кресле, привыкая к изменению ритма, частота пульса сначала взлетает до уровня колибри, затем начинает успокаивается.

— Итак? — осторожно спрашивает она. Облизнув губы и вцепившись руками в подлокотники, она ждёт продолжения беседы. Лицо помощника теперь ничего не выражает, словно все собрания проходят именно так. Может быть, на этом уровне всё так и есть.

— Кто вы такая? — спрашивает О5-8.

— Что? О Боже, — моргает Мэрион.

— Позвольте, я скажу другими словами, — продолжает О5-8. — Мэрион Уилер, сорок девять лет, любящий муж, двое сыновей. Любит пеший туризм, походы и орнитологию. Типичная мамаша, непробиваемая анкета, в финансовой истории ни единого пятнышка. Тем не менее, у вас есть полные допуски Фонда, каких мы никогда не выдавали, в том числе допуск к ряду построек и помещений, которые… некоторых из них не существует, другие же пошли под снос десятки лет назад. Как минимум одно ещё не достроено, но ключ ко входной двери у вас имеется. И это мы ещё не добрались к вашим допускам к объектам, а их иначе, чем «вопиющие» я назвать не могу.

— Итак, вы — лазутчик, цели и стремления у нас расходятся. Клэй хотел натравить на вас Хи-3, но мне удалось поумерить его пыл. Уговорил его на очную ставку. Мне показалось, что если запереть вас во взрывонепроницаемом помещении и вежливо поспрашивать, то вам хватит здравого смысла не обрекать себя на остальную «программу».

Мэрион уже давно не слушала его.

— Вы болван, — произнесла она, как только он замолк. — Я — руководитель вашего отдела по антимеметике.

— Нет у нас отдела по антимеметике, — рубит Клэй.

— Есть. У нас такой отдел есть.

— У нас есть отдел по меметике, — вклинивается О5-8, - отдел дистанционного сдерживания, служба пожарной охраны, внешние связи, безопасность, кадры, подбор класса D и ещё два десятка других, но антимеметики у нас нет.

— А отдел по иронии у нас есть? — спрашивает Мэрион и берёт паузу в надежде. — Нет? Ну ладно. Попробуем так: как по-вашему, почему отдел по антимеметике должен быть в списке?

— Легенду излагает, — обращается Клэй к О5-8, не сводя глаз с Мэрион. — Хорошая легенда, но она подготовлена заранее.

— Клэй, убери ствол, — командует О5.

С видимой неохотой Клэй повинуется.

Мэрион немного расслабляется.

— Есть объекты с опасными меметическими свойствами, — говорит она. — Есть заразные идеи, которые нужно сдерживать наравне с физическими угрозами. Они забираются в голову, и на разуме носителя тянутся к разумам других. Так?

— Так, — подтверждает О5-8. Он, не напрягаясь, может вспомнить с десяток объектов, подходящих под это описание.

— Существуют объекты с антимеметическими свойствами, — продолжает Мэрион. — Есть идеи, которые невозможно распространить. Есть сущности и явления, которые собирают и поглощают информацию, в частности — информацию о себе самих. Если сделать фотоснимок такого на полароид — не проявится. Можно записать на бумаге описание такого объекта и передать другому, но окажется, что на бумаге — иероглифы, содержимое которых непонятно никому, даже вам. Можно смотреть прямо на такой объект, и он даже не будет невидим, но вы будете считать, что там ничего нет. Цели, которых невозможно придерживаться, тайны, которыми нельзя поделиться, ложь и живые заговоры. Это концептуальная субкультура идей, пожирающих другие идеи, а … иногда… — кусочки реальности. Иногда — людей.

— И поэтому они опасны. В общем-то, больше сказать нечего. Антимемы опасны, и мы их не понимаем, следовательно они — часть Проблемы. Отсюда и необходимость в моём отделе. Мы способны на нестандартное мышление, и в силах противопоставить его чему-то, что в буквальном смысле способно сожрать ваш опыт боевой подготовки.

Несколько долгих секунд О5-8 не сводит с Мэрион глаз. Клэй ёрзает на месте — история ему не нравится и не вызывает доверия, но, похоже, О5 более открыт для этой идеи.

— Назовите пример, — произносит он. — Назовите мне объект с антимеметическими свойствами.

- SCP-055, - тут же отзывается Мэрион.

— Нет никакого SCP-055, - парирует Клэй.

— Ещё раз: такой объект есть.

— Нет такого, — упорствует Клэй. — Номера объектов присваиваются не по порядку. Есть промежутки. Этот номер не был назначен. Не из суеверий, у нас хватает поводов для беспокойства, чтобы думать ещё и о нумерологии. У нас есть SCP-666 и SCP-013. А SCP-001 — нет. Равно как и SCP-055.

— Клэй, — окликает его О5-8, - взгляни-ка. — Он поворачивает экран так, чтобы Клэю был виден только что полученный его руководителем файл. Клэй склоняется у экрана, пробегает по тексту глазами. Потом, в шоке от увиденного, он прокручивает текст вверх и читает его второй раз.

— Но…

— Файл датирован 2008 годом, — говорит О5-8. Флаги и подписи все как надо. Подписан ключом, закодирован. Он настоящий.

— Вы его раньше видели? — спрашивает Клэй.

— Ни разу в жизни, — отвечает О5-8. — По крайней мере, ни разу на моей памяти. С другой стороны, если информация в файле верна, то и я, и ты видели его не один десяток раз.

Клэй прожигает взглядом Мэрион.

— Это невозможно.

Мэрион едва удерживается от плевка.

— Бога ради, Клэй, ты вообще сколько здесь работаешь?

— Но если этот объект настолько силён… — начинает он.

— То?

— Кто автор файла? — заканчивает за него О5. И, раз уж заговорили, как проводилось интервью, и кто такой этот «Бартоломью Хьюз»? И самый важный вопрос — Миссис Уилер, как вам удаётся сохранять память об этом?

— Барт Хьюз и написал. Он мёртв, — отвечает Мэрион.

— Что с ним случилось?

— Не стоит вам узнавать.

В кабинете надолго воцаряется тишина — О5-8 и его помощник реагируют на это заявление. Точнее, они проходят долгую и чёткую цепочку реакций — негодование на кажущийся хамским ответ, непонимание того, почему Уилер так неосторожна перед зловещим начальством, удивление от размаха предложенной идеи, неверие, понимание, и, в конце концов, ужас.

— Что… — О5-8 тщательно подбирает слова. — Что случилось бы, если бы мы узнали?

— Вас бы постигла та же участь, — ровным голосом отвечает Мэрион. — Что же до остальных вопросов — с этим мы справляемся медикаментозно. Вы в курсе, что у нас есть амнезиаки класса А, для тех, кому очень надо что-то забыть? Конечно, в курсе. Разве кто забудет об амнезиаках класса А? Так вот, в антимеметике есть другие таблетки, для тех, кому нужно помнить то, что в других условиях запомнить будет невозможно. Мнестики, класса W, X, Y и Z. Тот же греческий корень слова, что и в «мнемонике».

В сумочке Мэрион опять пищит телефон.

Дождавшись одобрительного кивка от О5, Мэрион лезет в сумочку, выключает телефон — на этот раз подтверждением, а не кнопкой «отложить». Из другого кармана сумочки на свет появляется блистер с таблетками. Мэрион извлекает одну. Таблетка зелёная, в форме шестигранника. Она демонстрирует таблетку, и узнавание в глазах О5-8 радует её. Картина в его голове снова начинает складываться.

— Это — мнестик класса W, самый слабый, пригодный для регулярного приёма. Две таблетки в день. Спросите в аптеке Зоны. Провизор скажет, что такого они не держат, но его память ошибается. Скажите, чтобы проверил наличие.

— Кажется, — вздыхает О5-8, - я понимаю. Теперь ясно, почему эта беседа вообще состоялась.

— Да, — говорит Мэрион, выдавливая вторую таблетку для него. — Это потому, что вы пропустили дозу. Вы тоже должны на них сидеть, равно как и я сама, и весь мой отдел. По-другому у нас работать не получится. Вы забыли принять таблетку, и забыли всю информацию, которую эти таблетки помогали вам удерживать в голове. Вы забыли, для чего их принимаете, кто вам их дал, где взять ещё. Забыли обо мне и обо всём моём отделе. И теперь мне нужно вводить вас в курс дела.

— И если я её приму, — размышляет О5-8, - я запомню всю эту беседу, и нам не придётся её повторять?

— Надеюсь, нет. — отвечает Мэрион.

— Эм, а мне такие положены? — вмешивается Клэй.

— Извини, парниша, — говорит О5-8. — Только по служебной необходимости. Может, когда сам станешь О5.

Он глотает таблетку. Мэрион проглатывает свою.

— Так что такое SCP-055? — спрашивает О5-8.

— SCP-055 — ничто, — говорит Мэрион, совершенно расслабившись. — Как и написано в документе, SCP-055 — мощный и самостоятельный подавитель информации. Насколько мы выяснили опытным путём, его определение можно дать только отрицанием. Записывать можно только то, чем он не является. Нам известно, что он не Безопасный и не Евклид. Известно, что он не круглый, не квадратный, не зелёный и не серебристый. Известно, что он не глуп. Известно, что он не единственный. Но мы также знаем, что он слаб. Слаб потому, что он — единственный из наших действующих антимемов, о котором у нас есть записи. Есть и архивные копии на бумаге. Есть методики содержания. Он не Безопасный, а следовательно представляет опасность… но он под содержанием.

— У вас есть методики? Где? — моргает О5-8.

Мэрион указывает пальцем себе в лоб.

— И сколько тогда есть других антимемов? Насколько опасными они бывают?

— О десяти я знаю, — отвечает Мэрион. — Статистически вероятно, что ещё как минимум о пяти я не знаю. И в это число не входят антимеметические сущности, не находящиеся под содержанием и свободно передвигающиеся по комплексу. В этом помещении, помимо нас, есть как минимум две. Не надо оглядываться. Я же говорю, не надо! Бесполезно!

Впечатляющим усилием воли О5-8 сдерживается и продолжает смотреть на Мэрион. Клэй же поддаётся и окидывает кабинет взглядом, не забыв при этом обернуться. По сути, выставляет себя дураком. Ничего не находит. Выглядит растерянно.

— Есть невидимая тварюшка, которая следует за мной и любит питаться моей памятью, — терпеливо поясняет Мэрион. — SCP-4987. Не ищите в базе, её там нет. Я к ней притерпелась. Это как капризный питомец. Я специально порождаю вкусные воспоминания, чтобы она не подъела ничего важного, вроде паролей или способа готовки кофе.

— А вторая? — спрашивает Клэй.

После очередного кивка от О5-8 Мэрион снова лезет в сумочку. В этот раз она достаёт пистолет и дважды стреляет Клэю в сердце.

Испытывая скорее ошеломление, нежели боль, Клэй рушится на книжную полку. Он с трудом поворачивает голову в сторону Мэрион.

— Как ты дога… — выдавливает он.

Мэрион встаёт, тщательно целится и всаживает третью пулю в голову Клэя.

О5-8 снова проявляет чудеса силы воли и не реагирует.

— Это пистолет Клэя, — ровным голосом произносит он. — И вы у него его украли.

— Непросто украсть такой тяжёлый пистолет так, чтобы его хозяин ничего не заметил, — объясняет Мэрион, разряжая пистолет и аккуратно укладывая его на стол. — Но украсть сначала пистолет, а потом воспоминания о его краже — это чуть полегче. Как я и сказала, питомец. Некоторые питомцы настолько безмозглые, что поддаются дрессировке.

— Да, — не меняя тона, произносит О5-8. — Я догадался. Но зачем?

— Потому что вы должны были принимать мнестики класса W, — поясняет Мэрион. — А их приём всегда регулярен. Очередную дозу пропустить нельзя, я пробовала. Можно отложить дозу на потом, но забыть принять их нельзя — разве что кто-то активно этому препятствует. Подобраться к вам настолько близко, чтобы это сделать, может только ваш помощник. Помните, я спросила его, сколько он здесь работает?

— Он не ответил, — произносит О5-8. — Я думал, вопрос риторический.

— Он здесь не работает, — продолжает Мэрион. — Он — антимем. С каких это пор вы пользуетесь услугами помощника? Нет у вас помощника, Брент. Посмотрите на кабинет. Стол только один. Снаружи сидит ресепшенистка — это она принимает ваши звонки и планирует совещания. Где вообще сидит Клэй? Для чего он нужен? Не вините себя. Вы — человек, а эти штуки — удаление данных во плоти. С ними нужно мыслить как пришелец из космоса.

О5-8 задаёт вопрос, который в любом другом кабинете показался бы абсурдным.

— Он мёртв?

— Возможно, — отвечает Мэрион. — Могу отправить его труп на исследование, как вскроем — посмотрим, что удастся обнаружить. Хотя здесь есть некоторая дуальность. Они — как параллельные вселенные в одном и том же пространстве. Концепция против конкретики, описательное против вещественного. Такие переходы крайне необычны. Не знаю, чем был Клэй, но тело у него было человеческое, а значит, даже по нашим стандартам он очень странный. Как всегда, поиск патовой ситуации продолжается. Если будет прогресс — дам вам знать.

— У этих таблеток есть побочные эффекты? — спрашивает О5-8.

— Тошнота и громадный риск рака поджелудочной железы, — говорит Мэрион. — И очень дурные сны.

### Вводный курс антимеметики

Младший научный сотрудник Ким проработал в Фонде целых четыре часа, и уже чувствует себя как выжатый лимон. Первая вводная лекция была подобна наковальне, сброшенной ему на голову. Пришло время обеда, он нашёл в столовой тихий столик в углу, где никто не станет его тревожить, где можно будет жевать и глотать неаномальную еду, пить термоядерной крепости кофе и усваивать непростые уроки сегодняшнего утра.

Достав выданный Организацией мобильник, он раздражённо пролистывает дела тех немногих объектов, к которым имеет допуск. Должно быть, это кто-то пошутил. Иначе они не воспринимаются. Только как очень дурные, мрачные и пугающие шутки.

В наборе Кима ещё десять таких же новобранцев-эмэнэсов, и все они сидят наособицу, за отдельным столом, и оживлённо друг с другом болтают. Кое-где сидят инструкторы и уплетают бутерброды. Столовая, рассчитанная на две с лишним сотни человек, кажется пустынной — кроме них, здесь нет никого. Киму это кажется странным. Зона 41 велика, это три здания с обширными подвалами, сокрытые в лесах центрального Колорадо. Куда все подевались?

В столовую заходит мужчина в сером костюме, смотрит Киму в глаза и целенаправленно шагает к нему. Его костюм выглядит настолько с иголочки, что больно смотреть. У него есть булавка для галстука и платиновые наручные часы размером с добрый будильник. Совершенно неуместный вид. Зона 41 — рабочая Зона. Здесь проводится обучение, инструктаж, научные исследования, ОКР, анализ, и даже содержатся несколько безопасных объектов. Руководству здесь бывать не следует. Так что он за птица? Заблудившийся начальник, который ищет вертолётную площадку? Исследователь или инструктор, одевшийся для желаемой работы, а не для действительной?

— Тот ещё первый день на новом месте, — говорит он, протягивая руку. — Аластер Грэй. Через «э».

— Ким, — представляется Ким. — Пол Ким.

— Очень приятно. Не будет бестактным спросить, что у вас за акцент?

— Нью-йоркский, — сморгнув, отвечает Ким. — Я из Нью-Йорка. А вы — руководитель Зоны?

— Кажется, вы взволнованы.

— А как иначе-то? — спрашивает Ким. — Вы же должны быть в курсе, как проходит вводная лекция. Атомный удар по самолюбию, вот что это такое. Почти всё, что я знал, встало с ног на голову. Всю жизнь я провёл под «защитой» от «опасных» знаний, словно весь мир снаружи — не знаю, песочница для дошколят. И выходить из неё… это унизительно. Для начала. И… — Ким снова моргает. — Погодите-ка, а вы вообще чем здесь занимаетесь? Вы не ответили на мой вопрос.

— А вы не ответили на мой, — возражает Грэй.

— Как это не ответил? — спрашивает Ким. — Я из…

Он осекается. Стройно бегущие мысли внезапно шагают не в ногу и сходят с трассы. Ответ на вопрос Грэя вертится на кончике языка, но слова как-то не выходят.

— Странное дело, — произносит он, мотая головой.

Тут он замечает, что Грэй ходит без бэджика. Вполне может быть случайной ошибкой, хотя и очень грубой. С другой стороны, на руководящую должность в Фонде не попасть, если не обладаешь безукоризненной точностью во всём?

— Кто вы такой? — переспрашивает Ким.

— История вашей жизни была невероятно интересна.

— Что?

— Вы говорили на четырёх языках, — поясняет Грэй. — Сейчас говорите на одном, скоро не будете вовсе. Столь выдающийся ум нельзя портить специализацией, ваше образование состояло из биохимии и сравнительно-исторического литературоведения. Похоже, без постоянного заталкивания в голову чужеродных мыслей вам и жизнь была не мила. Вы, влекомый этой жаждой, объездили весь мир, и каждая страна была для вас подобна высадке на другую планету. Вы заигрывали с антропологией, но мир столь необъятен, что всей человеческой расе не под силу понять его, и уж тем более — одному человеку. Человеческой расы стало слишком много. Её нужно проредить.

Ким кивает в ответ.

— Извините, я на секундочку.

Он поднимается и идёт к другому столику, где сидит инструктор, с которой они сегодня уже виделись. Подходя к столу, Ким чувствует, как нарастает странное ощущение вроде статического электричества. Он пытается потормошить её за плечо, и это даже немного удаётся, но рука встречает такое сопротивление, словно погружена в смолу.

— Эй! У нас проблема. Здесь посторонний. Думаю, это может быть объект. Док, посмотрите на меня! Ау-у?

Женщина не реагирует. Ким пытается окликнуть стайку новобранцев, но они по прежнему болтают языками и строят гипотезы, не обращая внимание на то, как он вопит и хлопает в ладоши.

— Люди! Ау! Вы меня слышите? Нет-нет-нет-нет.

Он оглядывается. Грэй поднялся из-за стола и двинулся в его сторону с той же уверенной улыбочкой на лице. И с ним определённо что-то не так, потому что его видно сквозь столы, как будто он — голограмма дополненной реальности, устроившаяся у Кима в глазу.

Ким испытывает неприятный укол страха, что видит Грэя даже в момент моргания. Под сомкнутыми веками Грэй выглядит призраком на фоне того, что всю его жизнь было его собственным личным уголком темноты. Не видеть Грэя можно только отвернувшись, но даже тогда глаза словно колет жёстким излучением с обратной стороны.

Ким пытается позвонить одному из новичков. Телефон в кармане новичка звенит, но и только-то. Ничего не происходит, никто не реагирует.

— Это бессмыслица, — говорит Ким.

— Помните ли вы своего отца? — произносит Грэй.

— Не знал я своего отца, — отвечает Ким, отходя бочком в сторону. — Меня мать растила.

Белозубая улыбка Грэя выглядит застывшей.

— Этим людям так нравилась ваша точка зрения. Они собирались направить вас на работу с аномальными антимемами. Но они не помнят о том, что вы есть на свете. Вас на свете нет.

— Опасных объектов SCP в этой Зоне нет, — произносит Ким, обращаясь преимущественно к себе самому. — Эта зона Безопасных. Следовательно, либо вы не опасны, либо никто не знает о вашем существовании. А если никто не знает о вашем существовании, то либо вы здесь совсем недавно, либо… вы… Что такое «антимем»?

— Тот ещё первый день на новом месте, — заявляет Грэй.

— Вы разумны? — спрашивает Ким.

— Кажется, вы взволнованы, — произносит Грэй.

Ким срывается на бег. Он вылетает из столовой и пробегает метров восемь по коридору, туда, где расположен лифт. Он с размаху бьёт по кнопке «вниз» и ждёт. Дверь лифта отполирована до почти зеркального блеска. Ким видит в отражении лицо и едва не падает от удивления, потому что это лицо ему незнакомо, но, судя по всему, оно — его собственное.

— Боже! О нет, нет, нет… — лепечет он. — Какого чёрта, какого чёрта…

Двери лифта открываются, но тут из-за угла прогулочным шагом выходит Грэй. Ким ныряет в лифт и жмёт на кнопку самого нижнего этажа — это восьмой подуровень. Он делает это инстинктивно, хотя впоследствии придумывает обоснование. (Нельзя просто сесть в машину и уехать. Лучше будет, если Грэй останется в Зоне, а не выберется в «реальность» обычных людей. А для этого будет лучше, если Ким заберётся в самый глубокий и тёмный уголок Зоны, в который только может. Подождёт там Грэя, закроет за ними все двери. А потом дождётся смерти…) Лифт начинает ехать вниз. Призрак Грэя, чётко видимый сквозь все двери и стены, отдаляется, исчезает где-то наверху, но всё так же широко улыбается Киму.

Ким нервно расхаживает по лифту. Я не помню, как выглядит моё лицо. По его словам, оно сожрало все мои неродные языки, но я не помню, чтобы учил что-то, кроме родного английского. Значит… оно пожирает мои воспоминания. Поглощает информацию. И я не могу ни с кем связаться напрямую, а значит, помощи ждать неоткуда.

К такому меня не готовили.

Он бьётся лбом об стену лифта и смотрит на носки своих туфель. Но я не знаю этого доподлинно. Что если меня готовили к такому, но я не помню этой подготовки? Что если я работаю здесь многие годы, и мне только кажется, что это мой первый день на новом месте? Что если я уже с ним сталкивался? Что если все в этой Зоне сталкивались с ним по несколько раз, и… никто не помнит? Антимем — это оно и есть?

Ким вспоминает почти безлюдную столовую, километры пустующих коридоров, незанятые кабинеты и лаборатории. Может быть, оно не только мою память поедает? Вдруг оно ест людей целиком, начисто стирая их из истории? Вдруг оно уже многие годы обитает в этой Зоне, и именно поэтому здесь так пусто — потому, что почти всех нас ликвидировали?

Мне нужна помощь. Нужно кого-то предупредить. Но как? С людьми говорить невозможно. Позвонить им — тоже. Надо… надо написать карточку объекта.

Но кто-то уже должен был до этого догадаться.

Он вытаскивает телефон, выводит на экран список. Почти десять тысяч записей. Пометка «антимеметика» стоит на доброй сотне из них.

Ким собирается с мыслями. Грэй через «э». G-R-E-Y. 4-7-3-9.

SCP-4739

Класс объекта: Кетер

Особые условия содержания: Я намеренно пишу не по формату, т. к. времени мало. Если вы это читаете, то от Фонда в целом вы уже изолированы. Попытки позвать на помощь ни к чему не приведут. Вы уже в пищеводе 4739, вас уже проглотили, но ещё не переварили. Немедленно направляйтесь в лабораторию З041-ПУ08-053 и продолжайте исследования там, пока не найдёте способ остановить или убить Грэя, прежде чем он убьёт вас. Не читайте остальной текст, пока не окажетесь в лифте.

Описание:

В этот момент двери лифта открываются на восьмом подуровне. Аластер Грэй выжидает, с неизменной обезоруживающей улыбкой. Он делает шаг вперёд.

В отчаянии Ким, широко размахнувшись, швыряет телефон в лоб существа. Корпус цельнометаллический, попадание — прямое. Грэй отшатывается и бьётся затылком о стену. Когда он приходит в себя, Кима уже не видно — он улепётывает по левому коридору, оставляя за собой угасающее эхо шагов по бетону.

Два поворота на сорок пять градусов, и вот она, дверь лаборатории 053, в самом дальнем конце коридора. Дверь водонепроницаемая, как на подводной лодке. Кодовый замок видно издалека. Четыре цифры. Он набирает 4739, код срабатывает тут же. Механизм переборки открывается мучительно медленно.

Давай, давай, давай же!

— Вы помните свою мать? — слышится голос Грэя из коридора.

— Я не знал своих родителей, я рос сиротой, — озлобленно бурчит Ким. Какое-то мгновение он думает, что на самом деле Грэй имел в виду, но времени обдумывать это нет.

Переборка открывается. Ким просачивается внутрь и задраивает дверь, как будто это даст ему хоть пару лишних секунд. Лаборатория оказывается внушительных размеров, само собой, без единого окна, и доверху заполнена всяческим оборудованием, которое Ким едва может распознать. Под ногами хрустят осколки толстого стекла. В углу стоит заблокированный терминал. Ким разблокирует его и на экране появляется тот же текст:

Описание: SCP-4739 — мощная, летальная антимеметическая угроза замедленного действия, имеющая внешность мужчины-европеоида в деловом костюме, и представляющаяся как «Аластер Грэй». Внимание SCP-4739 привлекают плотные сгустки информации, хранящейся на органическом носителе, т. е. по сути, широко образованные, интересные и непростые люди. SCP-4739 изолирует жертву от всего остального мира, распространяя на неё антимеметическое поле, внутри которого все действия жертвы, а также она сама, не могут быть восприняты и не сохраняются в памяти. После этого SCP-4739 поглощает воспоминания и знания жертвы, пока та не входит в состояние овоща и не умирает. Процесс занимает от 15 минут до 2 часов и, по описаниям, «похож на болезнь Альцгеймера на ускоренной перемотке».

SCP-4739 не считается разумным, хотя может показаться таковым невнимательному наблюдателю в связи с тем, что он умеет очень хорошо имитировать поведение обладающего разумом существа. Жертвы сохраняют свободу передвижения и действий, так как сбежать или позвать на помощь, находясь под влиянием SCP-4739, невозможно. Сообщения, написанные на твёрдом носителе или в электронном виде, сохраняются в реальности и доходят до адресата, однако воздействие SCP-4739 распространяется на каждое такое сообщение, вследствие чего сторонний наблюдатель не может воспринять сообщение до тех пор, пока сам не станет жертвой объекта.

Данная запись об объекте SCP была создана и дополняется жертвами SCP-4739, поскольку видна только его жертвам. Если вы читаете этот текст, то SCP-4739 поймал вас. Вы изолированы от всего остального Фонда и, по сути, являетесь Фондом в одном лице. У вас есть от 15 минут до 2 часов, чтобы добраться до Зоны 41, подуровня 8, лаборатории 053, ознакомиться с актуальными исследованиями и продолжить их до тех пор, пока либо SCP-4739 не будет списан или сдержан, либо (что вероятнее) вы не умрёте. Если вы не специализируетесь на содержании антимеметических аномалий, мы искренне извиняемся и рекомендуем начинать учиться. Быстро.

SCP-4739 поглотил ||||| ||||| ||||| ||||| ||||| ||||| ||||| ||||| ||||| ||||| ||||| ||||| ||||| ||||| ||||| |||| научных сотрудников Фонда с тех пор, как 03 августа 2013 года был начат отсчёт. (Если вы читаете этот текст в первый раз, добавьте, пожалуйста, свою пометку). По нашим оценкам, как минимум 50 % жертв объекта не добираются до данной записи в базе данных, и следовательно, на счету объекта в два с лишним раза больше жертв, чем указано выше.

— Но как его убить? — орёт Ким. Он пролистывает исследования, написанные хаотично и невпопад, потому что ни у кого не нашлось лишней секунды, чтобы их отсортировать. Исследования ведутся разными жертвами в десятках направлений, все из которых кончаются одинаково: «Я попробую X. Если вы это читаете, X не сработал, а я погиб, следовательно подход X тупиковый, и вам придётся выдумать что-то ещё».

Он читает. В физической схватке с Грэем никто не преуспел. Никому не удалось задержать его, избежать столкновения, замедлить, воззвать к логике или натравить на другую жертву. Люди пытались травить свою память идеями, которые невозможно переварить, дозированно скармливать Грэю воспоминания, чтобы замедлить его, пополнять воспоминания быстрее, чем Грэй их ест, и скармливать Грэю большой объём воспоминаний за раз, чтобы он переполнился и лопнул. Были попытки самоубийства через передозировку амнезиака класса А. Всё это было безрезультатно. Более сотни людей, у большинства из которых была докторская степень, очутились в пасти чудовища, давали краткий бой и умирали, кто с достоинством, кто — не очень.

Неопробованных направлений не осталось.

— Мне хана! — приходит к выводу Ким. Он поднимает голову. Грэй ещё не в лаборатории, но видно, как он идёт по финишной прямой коридора. Он совершенно нематериален, осязаемые заграждения не имеют для него значения. Он неуязвим.

Ким хлопает по карману, в котором привык держать телефон.

Погоди-ка.

Он листает ещё раз. Находится трое или четверо отчаявшихся, которые попытались вступить с Грэем в ближний бой. Боевым ножом и пистолетом. Бейсбольной битой (Ким оглядывается — ясное дело, бита закатилась под стол, и так там и лежит). Один человек, пожилой ботаник, явно недостаточно компетентный, решил попробовать самый тяжёлый предмет, который смог найти. Это и объясняет обломки телевизора и толстые осколки кинескопа возле двери. Имеется даже запись попытки ботаника. Результат совершенно нулевой. Грэй — голограмма, призрак, телевизор проходит сквозь него и схлопывается от удара об пол. Оставшуюся часть видеозаписи ботаник сидит, скорчившись в углу под спокойным взглядом Грэя, и постепенно лишается разума.

Разница здесь в том, — осознаёт Ким, выпучив глаза от страха, что телефон — это кирпичик, плотно набитый информацией. А до меня никто не пробовал метать в него информацию.

Ким ищет опыты — и находит несколько в разных местах — в которых жертвы пытались переключить внимание Грэя на другой источник информации. Общая идея была такова — перегрузить Грэя, направив его на нечто, содержащее слишком много информации: на интернет, на терабитный поток данных с эксперимента по столкновению заряженных частиц, на массив жёстких дисков с первым квадриллионом цифр числа «пи». Но никому не удалось отвлечь внимание Грэя; расставленные на его пути экраны с загруженной информацией он игнорировал, электромагнитная передача данных (по радио или лазерному лучу) ни к чему не приводила. Способа прогонять информацию через разум жертвы в качестве воспоминаний никто не смог найти. Это направление исследований было признано невозможным и закрыто.

Как обнаруживает Ким, жёсткие диски находятся прямо на тумбочке рядом с компьютером. Это стоечная система хранения данных, половинной ширины — эдакий металлический кубик размером с шар для боулинга, и примерно такого же веса. Менее эффективное оружие ближнего боя сложно и придумать.

Ким хватает три патч-корда подлиннее и начинает заплетать их косичкой.

Потом он вспоминает, кто он такой, и какая на нём лежит ответственность. Он идёт к терминалу, добавляет себя в список жертв объекта и описывает то, что собирается предпринять. Ведь он может оказаться не последним, а миру нужно знать, что попытка не сработала.

* * *

Грэй проходит сквозь задраенную дверь лаборатории. Оборудование свалено на пол, чтобы освободить место для чёрного с серебристым массива дисков, который Пол Ким крутит на двухметровой верёвке из патч-кордов вокруг себя на уровне головы. Массив басовито гудит, рассекая воздух. Грэю не хватает рассудка, чтобы остановиться, и массив прилетает ему в висок, как булава, уголком для крепления вперёд.

Несколько терабайт Грэй при ударе поглощает, но этого недостаточно. С зелёной вспышкой и шумом, как от закоротившей проводки на поезде метро, Грэй оседает в углу. Череп у него проломлен, а система хранения данных частично рассыпалась и усеяла пол обломками.

Ким решает, что пусть история сама придумывает подходящие к случаю остроты.

* * *

— Он прогрызался по структуре отдела по антимеметике, — говорит ему Уилер во время итогового совещания. — Рано или поздно ему должен был попасться кусочек не по зубам. Поздравляю, тебе удалось в нужный момент показать некоторый профессионализм. Были десятки тех, кому не удалось.

Ким по-прежнему взвинчен. Но шоковое состояние проходит, и даже быстрее, чем он ожидал.

Как выяснилось, Мэрион Уилер — руководитель отдела по антимеметике. И новый начальник Кима.

— Я хочу сказать, что мне тупо повезло, — говорит Ким. — В смысле, когда я швырнул телефон, это было на уровне инстинктов, мышечной памяти. Я первый день на этой работе, и мне чертовски повезло. …Вот что я хочу сказать, но сижу тут, прокручиваю эти фразы в голове — они ведь неверны все до одной, так?

Уилер молчит и выжидает.

— Вы ведь мне не новый начальник, — говорит Ким. — Вы мне просто начальник. И я здесь вовсе не первый день работаю. Должно быть, я уже… ну, с десяток лет проработал, верно? По-моему, я профессионально занимался исследованиям в области антимеметики с середины нулевых. Просто Грэй первым делом поглотил память обо всём, что было после первого дня. И даже тогда…

— В том, что произошло сегодня, я вижу крайне мало везения, — отвечает Уилер. — Инстинкты и мышечная память — просто более глубокий вид тренировки. Как я и сказала, некоторый профессионализм. Умение снова собрать свою жизнь и все былые знания воедино, быстрее, чем кто-либо другой. Именно это мы в вас вдалбливаем. К счастью, иногда уроки проходят не зря.

— И даже такой разговор у нас не впервые, — продолжает Ким. — Были и другие инциденты. С другими объектами, которые стирают воспоминания. Вам уже доводилось сидеть и смотреть, как я собираю себя по кусочкам.

— И мне пока не надоело, — признаётся Уилер с выражением лица, которое с большой натяжкой можно счесть ехидным.

— Как долго у меня обычно занимает восстановление?

— Несколько месяцев, — отвечает Уилер. — Но если начистоту, в этом отделе люди уже в первый день — такие же профессионалы, как и в любой другой. Либо ты эту работу начинаешь на всех парах, либо не начинаешь вовсе. Дальше — просто подгонка и подстройка.

— То есть, вы хотите сказать, что состояние моего рассудка вам не важно, и нужно, чтобы я немедленно вернулся к работе, — заявляет Ким.

Уилер кивает.

— Для начала мне нужна актуальная запись по объекту. Вычисли характер охоты Грэя и то, как ты его одолел. Выясни, что он делал с трупами — сжигал, аннигилировал или просто оставлял гнить так, чтобы их никто никогда не заметил. К тому времени, когда он вернётся, мне нужны меры противодействия.

— Он не умер? А, стоп, — говорит Ким. — По-моему, это я знаю. Вспоминается. «Идеи не умирают».

### Ты незабываем, иначе и не скажешь

— Эл, всё готово.

Лин Марнесс уже разменял десятый десяток лет, и уже лет десять ему не доводилось прямо стоять на ногах. В былые годы он был человеком-громадиной, двухметровым, боксёрского телосложения. Мало было на свете таких людей, кто мог бы посмотреть ему прямо в лицо, а тех, кто мог бы при этом отказать — и того менее. Всё это богатство за годы подточила болезнь. Он чувствует, словно живёт на дне глубокой ванны, окружённый скользкими стенами, на которые невозможно залезть, и никто из тех, кто смотрит на него сверху, не в силах помочь ему, не в силах протянуть руку. Последние несколько месяцев он лежал, свернувшись, на своей постели, до срока приобретая трупный цвет. Было бы терпимо, если бы он лишился рассудка, но он помнит, кем был раньше: вожаком, надеждой и опорой. Раньше он мог повернуть к лучшему ход катастрофических событий, мог добиться справедливости. Раньше он защищал людей.

— Эл. Можешь просыпаться.

Но сейчас в его редких, бесцветных волосах гуляет ветер, а с неба падают лучи Солнца, жар которых наполняет его тело, словно тонизирующий напиток. Он на свежем воздухе; слишком много времени прошло с тех пор, как ему доводилось выходить на свежий воздух. Открыв глаза, он видит озеро. Знакомое озеро в северо-западном краю, куда он раньше ездил каждое лето, не беря никого с собой. Он на лодке — его собственной лодке — лежит на палубе, покрытой одеялом. В нескольких километрах позади от них стоит его домик у озера, и сейчас там никого нет.

Лучше и быть не может. Он и не знал, что в нём ещё остались силы на то, чтобы хотя бы выйти из больницы, не то что преодолеть такой путь. Но если бы пришлось выбирать место, где лучше уйти, то может статься, он выбрал бы именно это.

— Ты помнишь меня?

Марнесс глядит, и его глаза постепенно крепнут. Рядом с ним на палубе уселась женщина, вся внимание. Перед ней лежит крупный медицинский саквояж, набитый разными лекарствами. За её спиной на палубе лежит пиджак от костюма, рукава у женщины закатаны для работы. В данный момент она утилизирует использованный шприц.

Появляется смутное воспоминание, постепенно кристаллизуется. По сравнению с той, какой он её помнит, женщина стала в два раза старше и в два раза уверенней. Такую было бы сложно забыть. Он научил её всему, что… ну, всему, что помнил на тот момент. Он помнит её в роли полевого агента. Он помнит, как отправлял её в самое пекло немалое число раз.

— Мэрион.

— Эл, — мягким голосом объясняет женщина, — ты умер. Ты умер в кругу скорбящих родственников. Они тебя очень любили, они лили по тебе слёзы. Похороны «куклы» состоятся через несколько дней, но, к сожалению, своими глазами ты их увидеть не сможешь. Теперь ты мёртв, а это — посмертие.

— Мэрион. Хатчинсон. — Марнесс чувствует, как золотом разливается по его костям чудодейственное средство.

Теперь она Уилер, но не поправляет его.

— Когда ты подал в отставку, Эл, мы сделали для тебя всё то же, что и для других отставников; всё то же, на что мы соглашаемся, когда подписываемся на эту работу. Мы дали тебе лекарство, от которого ты забыл. Ты вышел вон в последний раз, и всё, что ты сделал для нас — огромный багаж дел, множество спасённых жизней — вылетело в трубу, а твоя легенда перекрыла прошедшие годы и стала реальностью. Именно поэтому ты, находясь на пенсии, верил, что раньше возглавлял отдел в ФБР. Ты хотел именно этого, мы этого хотели, и на этом мы условились.

— Но ты и только ты согласился ещё на одно условие. И, наверное, ты сейчас вспоминаешь, какое именно. Я ввела тебе сыворотку, которая мощно поворачивает процесс старения вспять, и влияет на всё — на органы, на ткани, на память. Скоро ты до неё доберёшься. Вспомнил?

— Да, — вспоминая, квакает Марнесс. Голова у него идёт кругом.

— Ты завещал нам последние двенадцать часов своей жизни. Ты просил полноценной, счастливой и, бесспорно, заслуженной отставки… но в последний день тебе придётся поработать на нас из-за одного особенного дела. Вот договор, заверен твоей подписью, видишь? Рядом — моя, я была свидетелем.

— Да.

— Ты помнишь, кто ты такой?

— Доктор Лин Патрик Марнесс, сотрудник Фонда, — отвечает он. — Основатель отдела антимеметики.

Уилер облегчённо улыбается. Приятно снова его видеть.

— Нам нужно, чтобы ты кое-что вспомнил, — поясняет она. — Вспомнил то, что не помнит больше ни один человек на свете; то, что зарыто так глубоко, что невозможно это извлечь, не убив тебя. Поэтому этим днём мы так и поступим. Извлечём эти воспоминания, а как закончим, тогда придёт твоя смерть.

Марнесс уже дошёл по обратному пути до того момента, когда он сам запустил этот механизм. Во всех подробностях он вспоминает тайну, необъяснимые белые пятна, до которых не добраться без риска для жизни с помощью любых химических или физических способов. Он вспоминает, как отложил эту задачу до сегодняшнего дня.

— Что случилось в 1976 году? — спрашивает Уилер.

* * *

Марнесс садится прямо. Его кожа разглаживается, дыхание становится более глубоким и ровным.

Его мозг словно разъедает червоточина, делит его напополам так, что глаза видят разные промежутки времени. Правым глазом он видит озеро, видит лодку, на которой умирает, левым — множество до боли знакомых образов, лиц и мест. Барт Хьюз с его ухмылкой, толстыми очками и детским лицом, похожий на ребёнка, надевшего униформу научного сотрудника Фонда; первая команда Зоны 48, замечательные технари, но препоганые игроки в софтбол; молодая Мэрион с нервами как стальные канаты и умом лазерной остроты; пиджаки, халаты, оперативники МОГ. И повсюду — бесчисленные документы и тонны порядковых номеров.

Он начинает свой рассказ.

В 1976 году он основал отдел. Всю идею он отшлифовал за одну блистательную неделю, выковал научные основы и получил первый химически чистый мнестик с помощью троицы лично отобранных помощников, первых научных сотрудников отдела антимеметики. До этого ни о каких антимеметических объектах никто не знал — вся операция была предпринята наугад — и тем не менее, группа сразу же наткнулась на золотое дно. Пассивные информационные чёрные дыры, активные хищные инфоядные, незапоминающиеся черви, покрывающие кожу человека, словно пылевые клещики… заразные дурные вести, секреты, хранящие сами себя, живые убийства, китайские кварталы.

Уилер задаётся вопросом, а нет ли в голове Марнесса какого-нибудь более серьёзного изъяна. В его изложении события выглядят безнадёжно романтичными. По опыту Уилер, никто не вспоминает о Фондовской работе с теплотой.

— Но всё произошло так быстро, — говорит Марнесс. — Для разработки условий содержания требуется время, больше времени, чем это занимало у меня. Фонд в целом приобретает за год около десятка новых объектов. Я же один нашёл столько же за какой-то год. Было слишком легко. Как будто я всё это уже знал, просто вспоминал заново.

— А потом… как-то раз я понял, что ничего не помню о своей жизни до Отдела. Я знал, что не один десяток лет прослужил в Фонде оперативником, именно на этой работе я получил «добро» на создание своего отдела, но на этом всё. Словно стена в мозгу, и даже мнестики за неё не пробивались. Я пошёл в архив документов, отыскал своё личное дело, и…

Марнесс не заканчивает предложение. Не потому, что не знает, что дальше сказать, а намеренно. Дальше произошло именно многоточие.

— Через половину рабочего дня ты проснулся у себя за столом и ничего не помнил, — продолжает Уилер. — Ты прошёл по этому кругу ещё с десяток раз, пока кто-то не понял, что происходит, и не вывел тебя из цикла.

Всё это знакомо Уилер. Личное дело по-прежнему там, и антимеметическое воздействие по-прежнему окружает его вторую половину. Всё это могло бы окончиться в секунду, если бы только была возможность прочесть ту вторую половину.

— Когда я собрал доказательства, — продолжает Марнесс, — я нашёл… ну, дыру. Как пазл, в котором только края и уголки. Поэтому я сделал то единственное, что смог — посмотрел, какой формы дыра. И мы с Бартом Хьюзом сформулировали теорию.

— Этот отдел антимеметики — не первый. Был и другой, до 1976 года. Я служил в этом отделе, вероятно, и возглавлял. Кроме меня нет ни одного уцелевшего выходца из этого отдела. С той командой что-то случилось. Какая-то антимеметическая сила сжевала и проглотила саму идею отдела антимеметики. Меня вывели из игры легко, я уцелел. Остальные, кем бы они ни были и сколько бы их ни было, пропали без следа, все до единого.

— Это мы уже и сами знаем, — кивает Уилер. — То завещание ты писал при мне, помнишь? Вопрос известен. Но до ответа не добраться, не убив тебя. Именно этот ответ мы ждали все эти годы. Я здесь для того, чтобы задать тебе вопрос: что произошло?

Марнесс прикрывает рукой правый глаз и морщится. Попытка не удаётся.

— Там пусто. Ты недостаточно далеко отправила меня в прошлое, в голове по-прежнему та стена. Я помню, почему существует вопрос, но я не помню ответа. Надо ещё.

Уилер протирает ему руку и вкалывает ещё десять лет[1].

После того, как начинает действовать вторая доза X, Марнесс кажется другим человеком. На лице снова появляются морщины, на конечностях отрастает мышечная масса, но Уилер не сразу понимает, почему это происходит: она только что заставила его пересечь границу между кабинетным агентом и агентом полевым. Марнесс ушёл в прошлое немного дальше руководящей должности, на которой проблемы решались с помощью правильно выбранных слов, ушёл туда, где он выживал за счёт физподготовки, внимательности к ситуации и практического опыта.

В первый раз за множество лет Марнесс поднимается на ноги. Он оглядывается вокруг, смотрит на мирное золотистое озеро, на небо и на саму лодку. И остаётся стоять. Он разглаживает больничную робу; ему кажется, сейчас был бы уместен свитер и что-нибудь для рыбной ловли. Он запускает руку в свои новые старые волосы. Бакенбарды снова отросли.

— Поначалу мы не были Фондом, — произносит он. — Первый отдел антимеметики был проектом армии США. Его пустили в работу одновременно с проектом «Манхэттен» во время Второй Мировой. Мы звали себя «Немыслимые».

— Началось всё с эксперимента в области усовершенствованной пропаганды. Целью эксперимента было преодолеть физический конфликт и отыскать способ нарушить работу идеологической машины, уничтожить саму идею нацизма. За два года было собрано достаточно теоретических построений, чтобы свести задачу к инженерной. Ещё через два года и для инженерной задачи нашлось решение, и мы построили весьма особенную бомбу.

— К сожалению, мы не понимали, что мы построили. Тогда у нас не было мнестиков, не было экранирования для защиты. Мы не понимали, на сколько шагов вперёд нужно планировать, когда работаешь с такой технологией.

— Нас зациклило. Как по учебнику. Мы собрали немыслимую бомбу, мы взорвали её… и она сработала идеально. Бомба уничтожила себя, стёрла свой успешный подрыв и разровняла все знания, которые были собраны для её постройки. Мы забыли, что вообще собирали бомбу, и начали заново.

— Стоит отдать нам должное, мы довольно быстро догадались, что же могло случиться. Наша работа отстала на четыре года, и объяснить это было никак нельзя. Но к тому времени, когда мы снова сложили головоломку воедино, война почти закончилась. Фашистов победили конвенционным оружием, а японцев сломили первые ядерные бомбардировки. Так что мы собрали вторую антимеметическую бомбу, а затем сидели на ней, как собака на сене.

Мэрион Уилер берёт долгую паузу.

— Армия США, — произносит она с сомнением в голосе, — вела секретный проект по разработке антимеметического оружия ещё в сороковых.

— Ещё б мы не вели, — отвечает Марнесс не очень-то скромным тоном.

— И конечно, на свете нет ни души, кто бы мог это подтвердить.

— Верно, — улыбается Марнесс так, как не улыбался уже не один десяток лет. — Можешь только поверить мне на слово. Миленько, правда? Но всё же ты меня воскресила именно ради этого, так? Чтобы послушать старую добрую военную байку. Господи, как мне не хватало профессиональных бесед.

— Я воскресила тебя потому, что мне нужен ответ на один весьма конкретный вопрос, — перебивает Уилер. — Хотя, как я погляжу, ты уже дал своего рода ответ. Бомба и была тем средством, так? Старый отдел антимеметики…

— «Немыслимые».

— …Каким-то образом себя взорвал.

— Взорвал, — отзывается Марнесс.

— По контексту, — продолжает Уилер, — могу предположить, что на этот раз они знают, что делают. Могу предположить, что это не было случайностью.

— Не было, — отвечает Марнесс.

* * *

Та часть мозга Марнесса, которая не осталась в настоящем, сейчас находится в семидесятых, так что Настоящая История Самых Первых Немыслимых для него — как открытая книга. И он читает:

— После войны вторая бомба несколько лет пылилась без дела. Мы набросали было чертежи для третьей, улучшенной бомбы, но к тому времени руководство стало уделять нам всё меньше времени. Мы завершили исследовательскую работу, выполнили план по производству, но новых задач нам не поставили. Финансировать стали нерегулярно, а мы понять не могли, почему. Мы даже не были на 100 процентов уверены, что руководство проекта знает, что мы делаем. Или хотя бы помнит, что мы есть на свете. Это был побочный эффект от исследований, конечно, и в то время мы не могли с ним справиться.

— В 1951 году в Охае, что в Калифорнии, объявился культ. Он был… неправильный, в нём что ни возьми — всё было не так. За неделю он разросся до общенационального феномена и продолжил расти. В новостях только и разговоров было. В подобный рост за несколько месяцев можно было бы поверить, но несколько дней — это невозможно. У себя в группе нам было видно, что движущая философия этого культа неестественно заразна. Она была противоположностью немыслимому, она была незабываема. Мы знали, что именно для таких целей сделана наша бомба. Мы запросили указаний у руководства. Но указаний не было.

— Когда начинался всплеск, наша лаборатория с потрохами принадлежала армии США. На восьмой день кризиса нас «экспроприировал» Фонд. Все засекреченные исследования, все материальные активы и всех желающих сотрудников, в том числе и меня. Всем, кто не был согласен, промывали мозг и отправляли назад в армию. Через двадцать часов после перехода под крыло Фонда мы применили бомбу и культа не стало. Никто о нём не помнил, никто не помнил, как участвовал в нём, никаких потерь среди населения. Идеально чистый подрыв.

— После этого всё завертелось всерьёз. Как только мы начали работать на Фонд, исследования резко ускорились. С каждым шагом новых технологий мы обнаруживали новые скрытые объекты. Я прошёл экзамен Фонда на полевого агента и отправился ловить призраков. Моя жизнь превратилась в «Сумеречную Зону». Я…

Марнесс жмурится. Он закрывает один глаз, потом второй.

— Теперь я вспомнил всех этих людей. Память как будто разделилась на два канала. Из тех антимеметических SCP, которых мы поймали до сброса в семьдесят шестом, почти все были пойманы вскоре после сброса. А значит, я помню по два протокола обнаружения на каждый. Я помню два отдела антимеметики, но не помню, который из них по какую сторону стены. Помнишь Голди Ярроу? Невролога? Она изучала механизм аномально ускоренной потери памяти… целую библиотеку на эту тему написала…

Уилер не помнит.

— Доктор Охобиру? Джули Стилл?

— Эл, это важно. Ты в нужном месте своей хронологии? Можешь вспомнить, что произошло?

Марнесс собирается. И понимает, что в нужном. Он отрывается от воспоминаний, что-то меняется в его глазах. Он говорит медленнее и почти шёпотом.

— Есть объект, который твой отдел никогда не видел. Объект, который мой отдел не сумел сдержать. Беглец. Ты этого хотела, верно, Мэрион?

— Да, — отвечает она. — Ради этих сведений я тебя убиваю. — Она выдерживает паузу в том месте, где извинилась бы, будь ей за что извиняться.

Марнесс смотрит ей в глаза цепким взглядом.

— Он жрал мой отдел заживо. Он так сильно на нас набросился, так быстро, что мы не могли его остановить, иначе как самоуничтожившись. Но ядерной бомбы в нашем комплексе не было, а теперь мне стало очевидно, что из-за этого объекта мы свою ядерную бомбу и потратили изначально.

— Если ты знаешь, что он есть, он знает, что ты есть. Чем больше ты знаешь о нём, тем больше он знает о тебе. Если ты можешь его видеть, он может видеть тебя. А ты можешь. Ты сегодня целый день смотришь прямо на него.

Уилер внезапно понимает, где и в каком окружении находится.

На лодке их только двое. Лодка стоит на якоре в километре с лишним от берега озера. Подмоги она с собой не взяла. В её мозгу словно щёлкает счётчик Гейгера. У неё…

Красный флаг. Почему я не взяла подмогу? Не складывается.

В доме у озера должна быть группа. Со мной на лодке должен быть боец МОГ и медик. И вторая лодка за нами. Как минимум. Я здесь совсем одна? Почему я так сделала?

Она достаёт пистолет, но не спешит целиться в Марнесса.

— Где он? Он внутри тебя?

Марнесс закрывает оба глаза. Его голос не терпит отлагательств.

— Уничтожить его можно было, только уничтожив всю информацию о нём. А восстановив мою память, стопроцентно можно его вернуть!

У него в глазах. Скорее всего в левом.

Уилер пятится к корме, совмещает мушку с целиком на голове Марнесса и обращается к нему.

— Эл, ты ещё там?

— Можно исправить, — шипит Марнесс, падая на колени. Зажмурившись изо всех сил, он на четвереньках ползёт вперёд, ощупывая дорогу.

— Эл, скажи мне, что это за штука.

— Надо сделать совсем наоборот, — говорит Марнесс. — Взорви другую бомбу.

— У нас нет такой бомбы. Технология утрачена… — начинает было Уилер.

— У вас всегда была бомба! В Зоне 41 есть инженерная лаборатория. Ты знаешь. Подземный комплекс размером с футбольное поле. Целёхонький, но им совсем никто не пользуется. Почему? Подумай. Именно там стоит ваша бомба.

— Но если её взорвать, то мы опять вернёмся к началу, — возражает Уилер, совершенно чётко осознавая, что до бомбы не одна тысяча километров, и добраться до неё вовремя не удастся. — Как нам сдержать эту штуку?

— Никак! — кричит Марнесс. — Никак не сдержать, вообще никогда! Разве не понимаешь? Весь этот отдел зациклен! Мы создаём его, напарываемся на эту тварь, и либо она нас ест, либо мы себя зачищаем ради самосохранения. Сама идея антимемов стара, как забвение. На этой задаче человечество было зациклено ещё задолго до сороковых. Может, за сотни лет!

Он вслепую шарит в медицинском саквояже. Слишком поздно.

На глазах у Уилер подрагивающая чёрная педипальпа, покрытая тёмными волосками, пробивается наружу из левого глаза Марнесса. Марнесс вопит. Стоя на коленях, он хватается за педипальпу обеими руками и пытается сломать её, но та не поддаётся, словно внутри неё — кость.

— Что это? — надрывается Уилер. — Должно быть что-то ещё. Откуда оно, чего оно хочет? У него есть рассудок? Оно может говорить?

— Помоги…

Вторая паучья нога, значительно более длинная и тощая, пробивает ему трахею, разрывая гортань и голосовые связки. Из раны плещет кровь. Марнесс булькает. Третья нога рывком пробивается из брюшины, как копьё.

Уилер стреляет Марнессу в голову. Марнесс, обмякнув, валится вперёд, но тут же поднимается на трёх паучьих ногах, как марионетка в руках огромного невидимого кукловода. Его руки поднимаются, словно на ниточках.

Уилер щурится. Она делает ещё четыре выстрела поверх головы Марнесса, в сторону, где может находиться тело невидимого кукловода, а остаток обоймы высаживает в небо над головой. Лодка дрожит от киля до кормы, по поверхности озера проходит рябь, словно где-то раздался инфразвук или случилось небольшое землетрясение. Затем лодка резко содрогается и взмывает из воды на ещё нескольких невидимых Уилер конечностях.

Уилер прячет пистолет в кобуру и сама лезет в саквояж, оттащив его подальше от болтающихся в воздухе ног Марнесса. В одном из отделений лежит амнезиак класса B, быстрого действия, в форме сыворотки. Мэрион поспешно производит вычисления в уме, набирает в шприц нужную дозу и трясущимися руками вводит иглу в вену на запястье. Лодка по-прежнему поднимается. Кем бы ни был этот монстр, он либо колоссального роста, либо летает.

Само собой, она по самые брови накачана мнестиками. Иначе она не смогла бы воспринимать всё произошедшее. Медицинская литература Фонда красочно и недвусмысленно предостерегает от введения обоих сортов препаратов в один и тот же мозг. Если очень повезёт, она окажется в больнице.

До воды теперь тридцать метров, десять этажей. В левом глазу зреет кинжальная боль. Она сбрасывает обувь и отшвыривает пистолет. Подходит к борту лодки, и, не веря своим глазам, оценивает высоту. А потом прыгает.

За две секунды полёта её сердце не сделало ни одного удара. Холодная водяная встряска очищает её сознание. Вынырнув, она уже не помнит, откуда и почему свалилась. Аналогичным образом, существо размером с небоскрёб, которое унесло жизнь Марнесса и её лодку, забыло о ней самой.

— Блин, какого? — вздыхает она и гребёт. — Блин, какого, и блин, где?

Над ней ничего нет, никакого объяснения. О произошедшем ей сообщают только признаки действия коктейля препаратов — ощущение тысячи бусинок горячего олова в мозгу и изматывающей боли во всех суставах. Ей хочется умереть.

— Греби, — говорит что-то внутри неё. — Сначала доберись до берега. Там можешь помирать.

* * *

Поисково-спасательная группа находит её ближе к закату, она лежит на берегу озера без сознания. Её приводят в стабильное состояние уже в вертолёте и везут в Зону 41 на осмотр и чистку организма.

Полных восемь дней она проводит дома и чистится. Никаких мнестиков, никаких амнезиаков, никакого воздействия SCP, искажающих память, никаких посещений по работе. «И никакой работы», как говорит ей доктор, но толку?

Это не первый опыт выпадания памяти в жизни Уилер, и не первый случай, когда сотрудник отдела антимеметики переживает подобное, но сам факт того, что ощущения ей знакомы, пугает её. Согласно процедуре, она пишет отчёт по всему, что может вспомнить. Пробел в её памяти занимает тринадцать часов.

Потом она прикрепляет свой отчёт к сложной, исчерпывающей карте Пропавшего Времени, которую составляет весь отдел. Это карта пробелов, и карта становится достаточно большой, чтобы видеть в ней какие-то общие закономерности. Образ врага (или, возможно, группы врагов) постепенно вырисовывается.

Позже, когда она опрашивает поисково-спасательную группу, никто из бойцов не помнит, кто включил аварийный маячок, на сигнал которого они прилетели. Вообще-то, маячок выключился задолго до того, как они приземлились на берегу. Уилер оценивает штат своего отдела, сравнивает со своими прикидками о его правильной численности. Наверное, имеет смысл поставить несколько человек на кое-какие важные должности… Значит, если предположить, что до события отдел был полностью укомплектован, то погибли люди, находившиеся на этих местах. Возможно, один из них включил маячок. Поступок, достойный похвалы, и совершённый кем-то, о существовании которого можно догадаться только по этому поступку.

Успевают пройти ещё несколько недель, пока Уилер не натыкается на самый большой провал в своей памяти:

Кто основал отдел? Когда?

### Дело «Бесцветный Зелёный»

> Объект №: SCP-3125

> Класс объекта: Кетер

> Особые условия содержания: SCP-3125 хранится в камере № 3125 для содержания объектов, опасных для восприятия, на первом уровне Зоны 41. Камера имеет форму прямоугольного параллелепипеда размерами 10 × 15 × 3 метра и оснащена многослойной изоляцией из свинцовых элементов, звукопоглощающего покрытия и телепатического экранирования. Доступ в камеру осуществляется через шлюз, расположенный в одной из стен. Шлюз запрограммирован на допуск внутрь камеры не более одного человека за раз и блокируется во время пребывания человека в камере вплоть до его выхода.

> Категорически запрещается доступ пригодной для восприятия информации изнутри камеры содержания за её пределы. К таковой информации относятся записи в письменном и электронном виде, фотографии, аудио- и видеозаписи, звук, электромагнитные и корпускулярные сигналы, а также псионные эманации. При выходе сотрудника из камеры система продувки производит чистку памяти субъекта путём заполнения шлюза амнезиаком в газообразной форме на три минуты.

> Обязательно посещение SCP-3125 старшим сотрудником отдела антимеметики один раз в шесть недель (42 дня).

> КОНЕЦ ЗАПИСИ

— Серьёзно, что ли? И это — вся запись?

— Это — вся запись, — отвечает Уилер.

В личном рейтинге странных записей БД по версии Пола Кима эта не тянет даже на пятидесятое место, но всё же…

— Ни тебе описания, ни тебе информации об обнаружении, ни протоколов экспериментов, ни даже дополнений? Ни словечка о том, кто или когда построил камеру, сколько раз туда ходили, кто исполнял прошлые посещения, что они туда приносили или сколько там пробыли?

— Ну, построил камеру, очевидно, Барт Хьюз, — говорит Уилер, и это крайне серьёзный аргумент. Хьюзовский фирменный стиль строительства помещений для содержания видно за версту. Белое, обтекаемое, настолько защищённое, что без тяжёлой техники его не вскрыть. — Следовательно, камере не менее семи лет. А это значит шестьдесят визитов, не меньше. Полагаю, есть веские причины и для остальных умолчаний. Так или иначе… судя по таймеру, пора туда снова.

— Не нравится мне, что тебе надо по расписанию ходить и подставляться под такую вредную опасность восприятия, что мы даже не можем записать причину, по которой не можем описать её, — замечает Ким. — Особенно потому, что таким образом мы не можем получить никакой полезной информации. Ты туда зайдёшь, станешь абонентом-временно-недоступным на два часа, а потом выйдешь с улыбкой на лице и с пустой головой. Какая нам от этого польза? Просто риск побега.

Уилер слышит каждое слово и принимает решение отклонить его доводы. Есть что-то смутно знакомое в том, как описан объект, выбор слов в некоторых местах каким-то неуловимым образом даёт ей понять, что автор этой записи знал, что делает. Возможно, она сама это и написала.

— Надо просто вычеркнуть последнюю строку из записи, — не умолкает Ким. — Не может в той камере быть ничего хорошего.

Уилер вставляет карту доступа в считыватель. Шлюз одобрительно мигает зелёными лампочками и начинает открываться. Он выполнен в форме узкого вертикального цилиндра с одним отверстием. Вся конструкция вращается на оси. Внутри едва хватает места, чтобы один человек мог стоять, касаясь стен плечами.

— Что берёшь с собой? — спрашивает Ким.

Уилер, пригнувшись, заходит внутрь, поворачивается к нему и пожимает плечами.

— Пластинку жвачки.

— Могу достать тебе полевую снарягу, — говорит Ким. Шлюз начинает вращаться обратно, издавая тихий, басовитый гул. Кроме этого гула нет никаких признаков того, что работают какие-то механизмы. — Можно устроить набег на склад. Дай пятнадцать минут, оснастим так, что можно будет войну выиграть в одиночку.

Если Уилер и даёт какой-то ответ, то звукоизоляция закрывшегося шлюза не даёт Киму его услышать.

Ким остаётся с внешней стороны. Какую-то тревожную секунду он глядит на внешнюю дверь. Он прижимается ухом к двери, но оттуда ничего не слышно, даже механизм шлюза не издаёт ни единого шороха.

* * *

Несколько секунд внутри царит кромешная тьма. Потом какой-то незримый датчик улавливает присутствие Уилер и зажигает флуоресцентные лампы. Точнее, половину из них. Остальные либо не горят, либо раздражающе мигают.

Внутренние стены помещения выполнены из молочно-белого стекла (зная Хьюза, можно смело полагать, что стекло пуленепробиваемое) и сверху донизу увешаны бумагами, посаженными на скотч и клейкую массу в несколько беспорядочных слоёв. Там, где стены не покрыты бумагой, кто-то рисовал маркером прямо на стекле. Посередине стоит длинный овальный стол для собраний, тоже заваленный бумагой. Рядом на столе грудой лежат ноутбуки, кабели питания змеятся по полу. Питание включилось, и машины постепенно загружаются. Прогревается проектор и высвечивает на дальней стене карту мира, почти совпадающую по контурам с массой набросков на той же стене. Ковёр на полу завален разноцветными самоклеящимися листочками, словно осенними листьями.

Кроме этого в комнате нет ничего и никого.

Пробежавшись по бумагам, Уилер выясняет, что почти всё написано от руки и в основном иллюстрирует ход бесед. Большинство записей датированы и подписаны, даты по большей части отстоят друг от друга на несколько недель. Беседы состоят из встревоженных и напуганных обсуждений десятков различных объектов, некоторые из которых имеют антимеметическую природу, но явной связи между ними не прослеживается. SCP-3125 не упоминается нигде.

Единственное имя, которое узнаёт Уилер, принадлежит ей самой и появляется примерно на каждой десятой или двадцатой записи. На вид они подлинные, почерк принадлежит ей. Но при этом заметки выдержаны в таком же отчаявшемся и неуверенном тоне, что и у всех остальных. Это обескураживает.

На стенах есть и диаграммы — слишком сложные, чтобы их расшифровать, но достаточно сложные, чтобы от взгляда на них у Мэрион заболела голова.

Так и не найдя входной точки в этот массив данных, Уилер костерит своих предшественников. Асинхронное исследование — метод, при котором тема исследования забывается полностью при каждой итерации, а потом открывается заново — совершенно обычное действие в Отделе Антимеметики. Её люди должны бы работать чётче. Должен быть какой-то очевидный и отдельный документ, который надо прочитать первым, чтобы осмыслить остальные. Некое введение…

— Мэрион, это я.

Уилер понимает, что голос принадлежит ей самой. Она обходит стол по кругу, пока не находит, какой из ноутбуков заговорил. Это видеозапись, похоже, сделанная на веб-камеру самого ноутбука в этом же помещении.

Мэрион Уилер на экране сидит в кресле и кажется странным образом незнакомой — Мэрион, которая смотрит на экран, не сразу понимает, что именно не так. Она не измотана, не больна, не ранена — такой она себя уже видела в зеркале. У этой женщины не осталось воли. Она потерпела поражение.

— Ты уже догадалась, что в этой камере SCP-3125 нет, — говорит она. — По сути, эта камера — единственное место в мире, где нет присутствия SCP-3125. Это называется «обратное содержание». SCP-3125 пронизывает всю реальность, за исключением тех объёмов, которые особым образом экранированы от его воздействия. Вот и всё. Единственное безопасное пристанище для нас. Наша война, во всей ширине и полноте, разворачивается здесь.

— На следы SCP-3125 рано или поздно натыкается каждый достаточно компетентный исследователь антимеметики. Он проявляется по всему миру, в тысяче разных форм. Большинство из них даже не аномально. Какую-то часть мы внесли в нашу основную базу под отдельными номерами. Очень малая доля этих следов даже находится на содержании. Секты, распространяющиеся невозможно быстро, неправильная арифметика, невидимые пауки размером с небоскрёб, люди, с рождения наделённые органами, которые никому не видны. Вот исходные данные. Эти проявления и сами по себе требуют немало усилий и внимания…

Уилер на экране шарит вокруг себя, берёт ярко-зелёный фломастер и чистый лист бумаги. Она начинает рисовать какой-то контур, не видимый в этом ракурсе, но по-прежнему продолжает свою речь.

— Но стоит только повертеться в этой сфере, как начинаешь видеть в этих данных закономерность. Для этого нужна тренировка в области меметики, но когда за плечами есть нужные знания, а перед глазами — нужные данные, то достаточно совсем немного усилий, чтобы выстроить разрозненные элементы данных как точки в концептуальном пространстве и прочертить по ним контур. Эти точки-элементы — точки на корпусе SCP-3125, эти проявления — тени, которые он отбрасывает на нашу реальность. Стоит связать четыре или пять разных SCP в единый образ, и тогда ты видишь его… А он видит тебя…

Она по-прежнему рисует. Рисунок изобилует подробностями. Она не поднимает головы, голос её звучит отстранённо, как будто она рассказывает финал страшной сказки для детей:

— Когда это происходит, когда вы «смотрите друг другу в глаза», он тебя убивает. Тебя и всех, кто думает так же, как ты. Расстояние не имеет значения, здесь важна умственная близость. Любого человека с такими же идеями, любого, кто мыслит сходным образом. Убивает твоих сотрудников, всю исследовательскую группу целиком. Убивает твоих родителей и детей. Ты становишься человеком, которого нет, отверстием в реальности, имеющим форму человека. А когда всё кончается, твой проект оказывается начисто выкорчеванным, и никто больше не знает, что такое SCP-3125. Это — чёрная дыра в антимеметике как науке, она поглощает неосторожных исследователей и не даёт о себе никакой информации. Само её наличие можно определить только по косвенным наблюдениям. Достоверное описание того, что такое SCP-3125, или даже намёк на то, что он такое, является нарушением условий содержания и смертельной косвенной опасностью восприятия.

— Понимаешь? Это защитный механизм. Его свойство проглатывать информацию — лишь внешний слой, ядовитая оболочка. Она защищает сущность от обнаружения в то время, как она просачивается в нашу реальность.

— Будут идти годы, его явления продолжатся, станут более плотными и связными… пока весь мир в них не потонет, и все не завопят «Почему же никто не понял, что нам грозит?» И ответить будет некому, потому что все, кто понял, были убиты этой системой…

— Видишь его, Мэрион? Теперь видишь.

Уилер находится в самом центре антимеметических исследований Фонда. В её распоряжении есть все необработанные данные. Стены испещрены расчётами, но ей нет нужды их читать — подсчёт она может провести и в уме. Не хватало лишь крохотного толчка в нужном направлении, тончайшего намёка. Глядя сквозь экран ноутбука расширенными глазами, она понимает, как всё это связано воедино. Она видит SCP-3125.

В сравнении с ним она кажется себе букашкой. Ей и раньше доводилось сталкиваться с грозными, могучими идеями всех уровней меметичности, доводилось и одолевать их и ставить на службу, но то, что она видит сейчас, на порядок больше того, что она считала возможным. Теперь, когда она знает, что он там, она чувствует его, словно космические лучи. Он дырявит мир тысячью своих проявлений и разит без пощады всех, кто распознает общую закономерность. Он не относится к реальности, не относится к человечеству. Он происходит из более высокого, более ужасного места, и он нисходит сюда.

Уилер на экране показывает законченную диаграмму. Она нарисовала искорёженную, фрактально сложную сжимающуюся руку с пятикратной симметрией. У неё нет ни предплечья, ни запястья, есть лишь пять длинных человеческих пальцев, вытянутых по пяти направлениям. В центре зияет пятигранное отверстие, которое вполне могло бы быть ртом.

Но диаграмма в этой камере уже есть. Она прилеплена к стене за спиной у Мэрион на экране ноутбука. Её видно ясно, как день — скрупулёзно выполненный коллаж в зелёных тонах, диаметром добрых два метра, на котором изображён тот же самый комплекс мемов, но в сто раз подробнее. Вокруг него, будто споры вокруг гриба, облако диаграмм поменьше в различных видах. Растопыренные конечности широко охватывают Уилер со всех сторон, а прямо у неё за спиной находится рот.

Уилер, смотрящая на экран, не осознаёт этого, и потому не оборачивается.

— Как можно сражаться с врагом, ни разу даже не осознав, что враг существует? — спрашивает Уилер в записи. — Как можно победить, не зная, что ты ведёшь войну? Что нам делать?

— Семь лет назад в мире насчитывалось более четырёх сотен научных групп, занимавшихся антимеметикой. Госучреждения, военные филиалы, частные корпорации, проекты университетов. Многие из них считались Свóрами или входили в них. С большинством из них мы были в союзе. Мы сами были на передовой Антимеметической Коалиции, которая охватывала весь мир и тысячи тысяч людей. На сегодняшний день все эти группы перестали существовать. Последняя из них — не более трёх суток назад.

— Три года назад в Фондовском Отделе Антимеметики состояло более четырёх тысяч человек. Сейчас их девяносто.

— Нет никакой войны. Войну мы проиграли. Всё, конец. Сейчас идёт зачистка. Мы ещё существуем только потому, что биохимия амнезиаков у нас лучше, чем у кого бы то ни было на свете. Потому что когда видишь SCP-3125, только это и можно делать — бежать прочь и постараться забыть, что видела, глушить свою память химикатами, спиртным или черепно-мозговыми травмами. И даже это не всегда действует. Он замыкает кольцо. Мы натыкаемся на него снова и снова, сами не понимая этого. Мы не можем не дать себе открыть его в очередной раз! Слишком уж мы умненькие!

Она указывает куда-то на стену, вне поля зрения камеры ноутбука. Уилер переводит взгляд в том направлении. В верхнем углу камеры висит созвездие головокружительно сложных чертежей. Все страницы до единой подписаны инициалами Барта Хьюза.

— Мы могли бы построить машину. Всего-то надо, что восемь лет, лабораторию размером с Западную Вирджинию и все деньги, что есть на свете. Обратись мы к Совету О5, он бы не закрыл на это глаза. Но как построить такую машину и самим ни разу не понять, для чего она? Это всё равно, что построить «Аполлон-11» так, чтобы ни единый инженер не догадался, что на свете есть Луна. Одна только организация транспорта вынесет весь мозг, но вот обеспечение секретности — это далеко за гранью невозможного. Кто-нибудь начнёт задавать вопросы. И тогда конец всему. Так что нам делать?

— Найти другой подход, — обращается Уилер к безучастному экрану. Покорный судьбе голос из ноутбука бесит её. — Ты вообще в своём уме?

— …Я могла бы приказать всем разойтись. Могла бы оставить себе сообщеньице со словами «на этом пути подстерегает опасность, распусти Отдел Антимеметики и займись другими проектами». Но у меня будут подозрения. Я начну задавать вопросы. И тогда — конец.

Уилер, сгорбив спину, смотрит в экран и пытается понять, что же ей показывают.

— В чём дело, Мэрион? Ты в порядке?

— Я бы могла покончить с жизнью прямо здесь, — продолжает запись. — Но тогда моя группа найдёт SCP-3125 без меня, и им придётся дать SCP-3125 бой без меня. Что бы ни случилось, времени осталось немного. Максимум — два месяца. До конца года всё кончится. Возможно, я и так здесь умру. Я сижу на такой системе из мнестиков, что эндокринная система перестаёт работать. А принимать при этом ещё и амнезиаки равноценно трепанации. Не помню, когда в последний раз спала так, чтобы не снились кошмары про Адама, и я начинаю забывать, настоящий ли объект SCP-4987, или это просто номер, который я дала своей жизни…

— Ты не такая, — шепчет Уилер. — Ты сильнее. Что с тобой стряслось? Кто такой Адам?

— Не знаю, как нам это пережить. Не знаю, как нам взять верх. Кроме нас, в мире никого не осталось. После нас — уже никто.

Уилер мотает головой, не желая в такое верить.

— Так что у меня всё. Я сейчас выйду за дверь и забуду, кто я такая, а потом стану тобой, Мэрион, и тебе трподётся придумать, как из всего этого выбираться, потому что у меня не получается. — Она встаёт и выходит из поля зрения камеры. Слышно, что дыхание у неё глубокое и тяжёлое. Речь начинает искажаться. — Господи, глаза-то как болят. По-моему, олр начинает инфт млэй внутри меня.

Слышен звук открывающейся двери, а затем запись обрывается с пронзительным звуком и вспышкой света.

* * *

Какую-то долгую минуту Уилер смотрит на потемневший экран.

Она никогда не видела себя такой слабой, и такая наглядная демонстрация очень больно бьёт по её самолюбию. Она чувствует отчуждённость от того, что видела, словно бы это происходило в параллельной вселенной. Эта версия её самой вызывает у неё отторжение и омерзение. От понимания того, что эта версия до сих пор сидит где-то внутри неё, тоже не легче. Не складывается. Я смотрю на те же самые факты. Почему у неё опустились руки? Что она знала такого, что не знаю я?

Кто такой был Адам?

Ответ на этот вопрос столь очевиден и столь гадок, что она инстинктивно не принимает его на веру. Она ходит вокруг ответа, зондирует, пытается найти причины отбросить его, но бежать некуда. Адам был кем-то, кого она знала на момент записи видео, но вся память о нём впоследствии была стёрта из её разума. Адам был кем-то, чья безопасность тревожила её так сильно, что страх сковывал душу. Кем-то, кто мыслил сходным образом. Кем-то, с утратой кого она не могла бы смириться.

И всё же утратила.

Но что если…

(Но если уж идти сначала, как эту камеру вообще построили? Вопрос открытый. Уилер предполагает, что Хьюз построил её для практического испытания какой-то теории, после чего несколько удачных совпадений сделали из камеры штаб их войны. Кто-то по случайности открыл SCP-3125, находясь в камере, сделал для себя заметки, по которым потом был сделан набросок записи в базе SCP и сформулированы условия содержания; большую часть бумаг и оборудования принесли те, кто явился позже… Такое могло случиться…)

Но что если это помещение — не единственное?

В голове незваной гостьей всплывает мысль. Зона 41 почти безлюдна. В частности, в паре сотен метров под Зоной 41 есть пустая лаборатория тяжёлого машиностроения, подземный комплекс размером со стадион для хоккея. Самодостаточный, в идеальном состоянии, полностью заброшенный. Законсервирован, изначальное предназначение забыто. За тот период, который сохранился в памяти, туда никто не входил. Построен бог-знает-сколько десятков лет назад мёртвым поколением учёных-антимеметистов.

Что если именно там мы построили наше оружие?

Верю ли я в то, что я настолько умна? Что я и моя команда до такой степени предусмотрительны? Что нам так сильно улыбалась удача?

Она поворачивается, чтобы взглянуть на шлюз, прикидывая числа в голове.

Отдел Антимеметики, если не считать меня: тридцать восемь человек. До следующего захода сорок два дня. Это уже в следующем году. Будет слишком поздно. Если выйду из камеры сейчас, больше я сюда не вернусь. Плана лучше, чем тот, который у меня есть, уже не будет.

Кроме нас, в мире никого не осталось. После нас — уже никто.

* * *

Ким так глубоко погрузился в работу за терминалом, а шлюз работает так тихо, что начавшийся цикл открытия чуть было не проходит для него незамеченным.

— Надо обыскать тебя на предмет записок, — начинает он, но тут же замечает, что Мэрион Уилер лежит в позе эмбриона на полу тесного цилиндра и хватает ртом воздух так, словно только что пробежала марафонскую дистанцию. Ким протягивает руку, но она лишь мотает головой и остаётся лежать, подогнув колени к груди и судорожно вдыхая.

— Да что там стряслось-то такое, света ради? — спрашивает Ким.

— Просто надо… — выдыхает она, — …отдышаться. Ещё пару… секунд и буду в порядке. Уу-уф. Кажется, на секунду я отключилась, могла и хапнуть немного. Уу-уф. Вроде я в порядке. План помню.

На секунду Ким кажется смущённым и взволнованным, но потом его словно подменяют.

— Ты не должна ничего помнить… что ты сделала?

— Головой ударилась, — отвечает Уилер и вновь переключается на правильный режим дыхания. Неожиданно остро она осознаёт, что Ким фактически перекрыл ей все пути к отступлению. Этот расклад ей не нравится по разным причинам, которые постепенно складываются воедино у неё в голове, так что она переваливается на бок и пытается встать. Ким кладёт ей руку на плечо и давит вниз.

— Выглядишь — хуже некуда, — произносит он. — У тебя что-то нла мыфтах шеи. Видишь? — Он указывает на её горло, затем стучит пальцем себе по тому же месту.

— Чего?

— У тебя на шее. Я нефпо хлаю что ты заразилась чем-то, что там внутри. Нельзя терять время. — Он достаёт брелок, вытягивает швейцарский армейский ножичек и вытаскивает короткий, блестящий клинок. Его действия настолько методичны и обыденны, что Уилер почти забывает отреагировать, когда он наклоняется с намерением перерезать ей горло.

Почти. Она хватает его запястье. Какое-то мгновение они застывают в одном положении, и вместе с ними застывает всё вокруг. Она глядит Полу Киму в глаз, но теперь этот глаз чужой. Она щурится, задумываясь, не смотрела ли только что в прореху в пространстве. Сила ощутимо давит на её собственный череп, пытается пробиться внутрь, но Мэрион знает её облик, а следовательно может сдержать её натиск, возможно, на несколько минут. Она надеялась, молилась на то, что Ким продержится подольше. Проскакивает безумная мыслишка, что должен был быть хоть какой-то признак того, что разум Кима вырвали с мясом. Хотя бы, например, картинно сложился пополам.

Рука Кима дёргается, пытаясь сделать укол ножом. Уилер отбивает удар, нож скрежещет по стенке шлюза. Пару секунд они неловко толкают друг друга, а потом она обеими ногами бьёт Кима в живот. Ким вылетает в тамбур. Уилер бросается прочь из шлюза, одним прыжком перескакивает Кима и несётся прочь от камеры содержания.

Она ощущает, что SCP-3125 гонится по пятам, словно свет прожектора. Где-то в другой части Зоны раздаётся грохот — первая потолочная плита не выдерживает.

### Твой последний первый день

Ранее

Мэрион Уилер лежит, свернувшись комочком, на полу основного грузового лифта Зоны 41, который едет вниз, и сжимает в руках блестящий красный лучемёт, длиной почти с неё саму. Вместо ствола у лучемёта два длинных зубца, а приклад состоит из причудливо асимметричной массы трубок, больше похожей на швейцарские часы или маленький кишечник, чем на оружие. Лучемёт проходит под номером SCP-7381 и был создан на давно погибшей планете — если посмотреть непредвзято, не такой уж и далёкой — которую традиционная астрономия пока ещё не разглядела.

В Зоне 41 и в умах всех, кто работает в Зоне 41, бушует ураган насилия и разрушения. Перекрытия осыпаются под ударами, вместо штатной аптеки в стене здания зияет дыра. Оружейная погребена под завалами — именно поэтому Мэрион пришлось пробежаться через девятый участок и взять в руки аномальное оружие. Оперативники отдела антимеметики, которые иногда встречаются ей в коридорах, уже разбиты. Кое-кто из них лежит в позе эмбриона и бредит, а жизнь в них угасает вместе с памятью, по воспоминанию за раз. Другие поражены комплексом идей, которые побуждают их изрыгать гортанные фразы на незнакомых языках, доставать ножи — ничего огнестрельного — и обрабатывать ими безумных жертв, друг друга и себя самих.

Уилер не может узнать ни одного из них. Их лица неправильные все до одного, искажены ненавистью, отчаянием и мстительным злорадством. Она пыталась избегать схваток, но всё же ей пришлось убить одного мужчину в порядке самозащиты. При выстреле в область сердца SCP-7381 попросту убрал цилиндр материи диаметром в полметра, верхняя часть торса и нижняя челюсть исчезли. Мужчина развалился на четыре части и упал. Луч SCP-7381 невидим, не производит шума и не даёт отдачи. Всё равно, что стрелять из детского пистолетика.

Уилер скована страхом, но гнев всё же сильнее.

— Это перебор, — заявляет она во всеуслышание, силой воли возвращая сердцебиение к нормальному ритму. — Я не могу с этим бороться. Я и не должна с этим бороться. Мать вашу, я на этой работе первый день!

* * *

Но много ли в этом смысла? Уилер смотрит на своё отражение в тёмном стекле приборной панели лифта, мысленно ощупывает внутренности собственного черепа и анализирует собственное мышление. Там обнаруживаются намёки, которые было бы сложно изложить человеку, знающему её хуже, чем она сама. Она не думает, как новичок. Она инстинктивно дробит задачу на составляющие, как это должен делать опытный оперативник Фонда. Блин, да новичок не смог бы провести подробный психологический самоанализ такого сорта. Новичок бы об этом даже не подумал, а просто задохнулся бы.

— Первым делом, когда оно меня увидело, — объясняет она своему отражению — оно сожрало всё, что я знала про Отдел. И всё, что я знала о нём. Если у меня был какой-то план, оно и его сожрало. Но я осталась собой. А значит, я снова могу сформулировать этот план. Он уже у меня перед глазами, надо просто его увидеть. Будь я мной, какой бы у меня был план?

Она рассеянно чешет левое запястье.

— Думаю, разумно было бы в первую очередь принять что-нибудь сильнодействующее из мнестиков, — бормочет она. — Укрепить разум, чтобы оно не смогло стереть остальные пункты. Чёрт. — Ближе всего мнестические препараты можно было бы взять в аптеке Зоны, но аптека уже разрушена, да и лифт в любом случае движется вниз, отдаляясь от аптеки.

Нет. Стоп. Аптека разрушена? Откуда я это знаю?

Ну, потому что она там побывала. Она помнит, как нашла провизора, раздавленную шкафчиком с лекарствами — череп превратился в невразумительную красную кляксу. Она помнит, как пол разрывался под ногами, и как ей едва удалось выбраться живьём из той области здания.

Она помнит… блочный модуль ярко-оранжевого цвета с огромной чёрной буквой «Z». От этого у неё чуть не останавливается сердце. О Боже. Что я натворила?

Она помнит десятки предупредительных знаков на упаковке, помнит трёхфакторный процесс авторизации, который дал ей доступ к закрытому на замок контейнеру внутри модуля. Она помнит медицинский информационный бюллетень в сантиметр толщиной, который отбросила в сторону. Закатав левый рукав, она находит свежий след от укола иглой с капелькой запёкшейся крови, и вспоминает, как ставила укол.

Это и был мой план? На такие меры надо идти для борьбы с SCP-3125? Я себя убила…

Мнестики класса Z — последнее слово в области биохимического укрепления памяти. Средства этого класса необратимо уничтожают способность мозга забывать. В результате они дают совершенную фотографическую память и полный иммунитет к антимеметическим воздействиям любой силы.

Доза начинает действовать. Уилер не читала бюллетень, потому что и без того знала его наизусть. Она знала всё, что с ней произойдёт. Она уже чувствует, как её разум твердеет, подобно стали, и нарастающие симптомы сенсорной перегрузки огромной силы.

Она может видеть всё.

На приборной панели лифта есть лишние кнопки, самая нижняя из которых — минус тридцатый этаж — уже каким-то образом нажата её рукой. Стены лифта исцарапаны надписями, оставленными теми отчаявшимися людьми, саму концепцию бытия которых стёр из реальности несколько лет назад Аластер Грэй, антимеметик летального действия, который низвёл их до уровня призраков. В одном углу лифта лежит половина трупа, который невозможно опознать. Он так глубоко отдалён от реальности, что даже мухи не могут его почуять, а мёртвые клетки асимптотически исчезают из реальности с течением лет.

На том месте, где она сидит, расположилась пригоршня крохотных белых червей, которые исследуют пол лифта. С отвращением Уилер отползает прочь, вытряхнув при этом ещё парочку из своих волос. Эти черви — едва ли не самые широко распространённые организмы с одной из самых удачных антимеметических маскировок на планете. Они обитают повсеместно и водятся в каждом помещении.

Она слышит протяжный тревожный гул, непрекращающийся рёв, похожий по ощущениям на фоновый шум, и этот гул всё нарастает. Как будто он сопровождал её всю жизнь, но только сейчас она начала его слышать.

Слишком много информации. Слишком много звука, слишком много света. Если открыть глаза, ощущения такие, словно в них пучками втыкают иглы. Мэрион зажимает уши ладонями, закатывает глаза. Даже в таком состоянии она ощущает дрожь медленно опускающегося лифта, жар воздуха от вышедшего из строя кондиционера и то, как движется одежда на коже. Зрение наполняется чем-то, похожим на галлюцинации. Сенсорный аппарат человека обыкновенно порождает гигантские объёмы данных, но мозг адаптирован к тому, чтобы отбрасывать подавляющее большинство этих данных почти сразу. Воздействие на мозг таким образом, чтобы он их сохранял, крайне опасно даже в очень краткосрочной перспективе.

Уилер отнимает ладонь от уха ровно на столько, чтобы ударить кулаком по металлической стене лифта и ссадить две костяшки. Боль даёт ей точку опоры, воспоминание, которое кричит чуточку громче, чем все остальные.

И она находит план. Она его не помнит, она вытягивает его шаг за шагом из базовых принципов всего за несколько минут, как делала до этого сотню раз.

— Я знаю, как одолеть тебя, — произносит она.

— Нет, — обращается к ней SCP-3125. — Не знаешь.

* * *

Лифт останавливается на тридцатом подземном этаже, створки его дверей со скрежетом разъезжаются. В течение какого-то долгого времени открытый лифт стоит на месте. Сверху, из шахты, доносятся звуки того, как превращаются в крошево всё новые части Зоны 41.

Мэрион, по-прежнему лёжа в углу, вяло произносит:

— У SCP-3125 нет голоса.

— Ещё как есть, — отзывается тот.

— SCP-3125 — пятимерная аномальная метастазирующая масса дурных мемов, дурных антимемов и всего в этом диапазоне, которая просачивается в нашу физическую реальность. Она не обладает ни разумом, ни сознанием. Она неспособна общаться. У меня слуховые галлюцинации.

— Знаешь, что я в тебе терпеть не могу, Мэрион? — фыркает SCP-3125. — Ты постоянно, неизменно всё делаешь не так… но всё же по-прежнему жива. Столько проигранных битв, столько лет всей этой проигранной войны, но каким-то образом ты всегда выходишь из этих переделок без единой царапины, дуриком, на чистом везении. Ты всегда последняя уцелевшая. Не заслуживаешь ты такого везения. Никто не заслуживает.

Пока он говорит, Уилер тяжело опирается на лучемёт, как на костыль, и поднимается на ноги. Упирается плечом в стену кабины лифта, по-прежнему не открывая глаз. Собравшись с силами, она разжимает веки. Перед ней — пустой коридор. В дальнем конце коридора — шлюз из сверхупрочнённого белого сплава в фирменном стиле Барта Хьюза, достаточных размеров, чтобы мог проехать грузовик. Рядом со шлюзом — панель. Снова закрыв глаза, Мэрион ковыляет вперёд, помогая себе лучемётом и нащупывая путь вытянутой рукой.

— Должен кто-то быть последним, — проговаривает она сквозь зубы. — Должен кто-то быть лучшим.

— Твоя команда мертва, — говорит SCP-3125. — Разум каждого из них был выдернут, как глазное яблоко. Теперь это пустые люди, с дырой на том месте, где были их мозги. Кончилась война! Наконец-то! Осталась только ты, Мэрион, отдел из одного сотрудника! И ты умираешь от передозировки мнестиков в двух сотнях метров под землёй, никому нет до тебя дела, никто не знает, что ты жива, а против тебя — бессмертная, неубиваемая идея.

Уилер доходит до шлюза и вслепую шарит по панели, пока не находит разъём для своей карточки доступа. Несколько секунд ничего не происходит, потом загорается зелёная лампочка, размыкаются огромные механические запоры и дверь отъезжает в сторону, производя не больше шума, чем раскрывающийся лепесток цветка. Хьюз всегда придерживался мнения, что шум — признак некачественной инженерной работы.

Слышно, как за спиной Мэрион грузовой лифт закрывается и едет на первый этаж. Очевидно, что кто-то вызвал лифт, чтобы отправиться следом за ней.

— Идеи можно убить, — произносит она, заходя в шлюз.

— И как?

— Идеями получше.

Закрывается шлюз, закрывается гермозатвор. SCP-3125 остаётся снаружи.

* * *

Если что-то может пересечь границу между понятийным пространством и реальностью, принять физическую форму, то значит, эту границу можно пересечь и в обратном направлении. Должна быть возможность взять нечто физическое, механически извлечь ту идею, которую оно воплощает, усилить эту идею и транслировать её в понятийное пространство. Более масштабную идею. Лучшую идею, специально разработанную для борьбы с SCP-3125.

Идеал. Движение. Героя.

Машина, которую нужно построить Уилер, размером с олимпийский стадион, а у неё нет даже доли нужных познаний в области тяжёлого меметостроения для такой задачи, не говоря уж о материальных ресурсах и времени. Но она знает — кто-то ей об этом рассказал, но она не помнит, кто именно — что оперативник отдела антимеметики уже в первый день на работе работает с максимальной эффективностью, которой способен достичь. А значит, это относится и ко всему Отделу.

Мы выиграли эту войну ещё в тот день, когда она началась — повторяет она себе. Когда мы впервые столкнулись с SCP-3125, мы соорудили этот бункер. Барт Хьюз имитировал свою гибель и укрылся здесь, чтобы работать без помех, а весь остальной Отдел продержался столько, сколько под силу людям, выигрывая время для этого дня. Знаю, что сама поступала именно так, ведь на своём месте я бы именно так и поступила.

Я — последняя составляющая. Он ждёт меня.

* * *

Пространство за шлюзом огромно, разделено на отсеки, освещено, как самолётный ангар, и заполнено жарким, сухим и спёртым воздухом. Уилер, почти ничего не видя, выходит примерно на гектар ровного и пыльного эпоксидного покрытия.

— Хьюз! — кричит она в пустоту. — Пора!

Отзывается только эхо.

Она на секунду поднимает голову. Над головой пусто. Устройство меметического усиления и вещания размером с крепость, которое Барт Хьюз должен был строить, полностью отсутствует. Самого Хьюза тоже нет.

Наверное, весь механизм под антимеметической маскировкой? — гадает она какую-то секунду. Было бы весьма разумно скрыть эту операцию даже от всего остального Фонда. Но сейчас мозг Мэрион варится в сильнейшем мнестическом препарате на свете. Здесь и вправду ничего нет.

Почти ничего. В центре пространства — небольшое укрепление, несколько столов на козлах и разбросанные тут и там инструменты и ящики для них. За ними расположился военный грузовик без номеров со спущенными шинами. В кузове грузовика стоит приземистая, квадратная машина размером с грузовой контейнер. Провода без изоляции, незащищённые трубопроводы, длинный кабель, уходящий в укреплённую панель управления на полу. Непривычному глазу не сразу понятно, для чего предназначена эта машина.

Это — антимеметический эквивалент водородной бомбы, ответ Отдела на штатный ядерный заряд Зоны. После включения она затопит Зону 41 и всё живое и неживое в ней антимеметическим излучением. После этого не будет никакой Зоны 41 и никакого Отдела; никто из сбежавших, заразных сотрудников не сможет оказать никакого воздействия на реальный мир.

Это не та машина.

Она не в силах не то что уничтожить или сдержать SCP-3125 — даже навредить ему. Всё, что она может — стерилизовать сегодняшнюю вспышку. Остальные симптомы никуда не денутся. Пройдёт пятьдесят или десять лет, возможно один год или даже один день, и SCP-3125 вернётся, неся с собой сценарий конца света класса MK. Сама идея человеческой цивилизации будет начисто стёрта, а вместо неё установится нечто невыразимо худшее. И бороться с этим будет некому.

Уилер, не сходя с места, опирается на лучемёт и стоит. Давление информации на её разум всё нарастает, усиливается настолько, что она не в силах ему сопротивляться и начинает сдавать. Она знает, что мнестик класса Z находится в её организме достаточно долго, чтобы вызвать необратимые повреждения мозга. Противоядия нет. Ещё час она будет находиться в сознании, а последние два-три часа жизни проведёт в виде овоща.

Всё правильно — думает она. От этого едва не становится легче. Всё хорошо. Всё правильно.

Я слишком долго выживала и потому забыла, какая это вселенная. Сколько-то времени я даже думала, что может быть… что это та вселенная, где нам иногда доводится одержать верх.

Боль засела в голове, словно ледоруб. Мэрион с лязгом роняет лучемёт, оседает на колени, ложится наземь и ждёт либо смерти, либо идеи получше.

* * *

Существо, внешне похожее на Пола Кима подходит к наружной двери шлюза. Несколько секунд оно непонимающе смотрит на гермодверь, потом находит разъём для карточки. Оно методично шарит по карманам Кима, потом вспоминает, что ключ-карта висит на шее. Шлюз ещё раз проделывает полный цикл и не-Ким оказывается внутри. Тем временем грузовой лифт в третий раз едет на первый этаж, за остальными.

В помещении за шлюзом существо, которое не является Полом Кимом, находит Уилер, лежащую без сознания, и валяющийся рядом лучемёт. Ещё там стоит военный грузовик, но существо не уделяет ему внимания.

Не-Ким выпускает карточку из рук и сгребает лучемёт. Секунду он смотрит на лежащую без сознания Уилер, потом — на сам лучемёт, вспоминая, как тот работает. Затем он оборачивается к шлюзу и начинает стрелять, пробивая в белом металле внутренней двери громадные дыры, пока дверь не исчезает вовсе. Эта же участь постигает и внешнюю дверь, выводя гермозатвор из строя. На лице не-Кима снова появляется слабая улыбка — SCP-3125 и его привычные, уютные сигналы заполняют бункер.

На лифте прибывает ещё десяток не-людей, бывших сотрудников Отдела Антимеметики.

— Я её нашёл, — обращается к ним не-Ким. Он выпускает лучемёт из рук, словно забыв, что должен что-то в них держать, и снова достаёт нож. Он держит нож между двумя пальцами, совершенно обыденно, по-бытовому, словно карандаш или отвёртку.

Заражённые не-люди вместе с не-Кимом обступают Уилер, глядя на неё сверху вниз с чуждыми людской мимике выражениями отвращения, жалости или злобы.

— Почему она не открывается как надо? — спрашивает кто-то. — У неё не получится их встретить, если она не хочет сигналов.

— Начни с её глаз, — советует кто-то другой. — Так остальные исправления будет легче вносить.

Не-Ким склоняется, чтобы начать свою работу, но медлит, держа нож в нескольких сантиметрах от глаза Уилер. Она что-то шепчет, так тихо, что только он может разобрать её слова.

— Ничего этого не было, Пол, — произносит она. — Не было никогда ни тебя, ни меня. Нет никакого Отдела Антимеметики.

С резким «клац» бомба наконец выходит на необходимую мощность. Кроме Уилер, никто в комнате этого не слышит. Кроме Уилер, никто в комнате не воспринимает бомбу. Всё, что они видят — грузовик без груза.

Мир окутывает чернота.


## Пять Пять Пять Пять Пять (2017–2020)

### SCP-3125 — Одному удалось сбежать

> Объект №: SCP-3125

> Класс объекта: Кетер

> Особые условия содержания: SCP-3125 содержится в Камере содержания инфоугроз 3125 на первом этаже в Зоне 41. Эта камера содержания представляет собой кубоидную комнату 10×15×3 м, облицованную свинцом, звуко- и телепатической изоляцией. Доступ осуществляется через систему шлюзов в одном из концов камеры. Шлюз запрограммирован на допуск внутрь камеры не более одного человека за раз и блокируется во время его пребывания в камере вплоть до его выхода.

> Ни при каких обстоятельствах какая-либо пригодная для восприятия информация не должна покидать камеру содержания. Сюда относятся письменные и электронные записи, фотографии, аудио- и видеозаписи, звуковые, электромагнитные, корпускулярные сигналы и пси-эманации. При выходе встроенная в шлюзовую камеру система продувки очищает память посетителя, на протяжении трёх минут подавая в шлюзовую камеру газообразный амнезиак.

> Один из руководителей Отдела антимеметики должен посещать SCP-3125 каждые шесть недель (42 дня).

> КОНЕЦ ФАЙЛА

### Где тебя носило всю мою жизнь

Насколько надо быть ёбнутым, чтобы вламываться в дом высокопоставленного Фондовского управленца, пока тот дома?

Мэрион Уилер живёт в глуши хвойного леса. До ближайшего города путь неблизкий, до Зоны 41 — тоже неблизкий, но в противоположную сторону. А время сейчас, вдобавок, позднее, и она уже лежит в постели и читает, как вдруг от входной двери раздаётся глухое клацанье открываемого замка. Перепутать невозможно. Она поднимает голову и какую-то секунду смотрит в стену, прислушиваясь к мягким шагам в коридоре.

Оценив своё положение, она тянется к выданному на работе мобильнику. К дому не приставлена охрана — Отдел страдает от кадрового голода, опытные оперативники гораздо нужнее в самой Зоне — но сам дом и участок вокруг него защищены солидными электронными системами. Как выясняется, они все тоже отключены, как и сенсоры с камерами. Уведомления об этом ей не приходило. Кто бы то ни был, у него есть нужный пароль.

Но кто?

У Фонда есть свои враги. Да, список правдоподобных врагов, у которых есть причины для вражды, на удивление невелик, а список контор, которым хватило бы дурости убить или похитить кого-то её уровня, и того меньше. Но всё же такие найдутся, и операцию провернуть не так уж сложно — мало кому, не считая Совета О5, положен кортеж для разъездов. Самое сложное, попросту невозможное дело в этом вопросе — избежать лютейшего возмездия. Но что если кто-то решил, что сможет? Что если кто-то решил, что дело того стоит?

Уилер жмёт кнопку бесшумной тревоги. Кладёт телефон обратно на тумбочку и берёт пистолет. Выкатывается из кровати, запихивает на то место, где лежала, несколько подушек, а потом встаёт за дверью спальни, прислушивается и размышляет.

Эту дверь, дверь спальни, невозможно открыть по-тихому. Она адски скрипучая, так что если Мэрион захочет выйти наружу, это привлечёт внимание. Есть и чердак, но войти туда можно, опять же, с лестницы, и его тоже нельзя открыть бесшумно. На улицу можно попасть, только выпрыгнув из окна, и этот путь кто-то обязательно отслеживает. Даже если она и выживет при прыжке, на прорыв придётся идти с вывихнутой лодыжкой.

Вопрос «Сколько их?» даже интереснее, чем «Кто?». Её могут взять числом, и в этом случае она, считай, уже мертва. Если незваные гости пойдут осторожно и попытаются её выкурить, то, по её прикидкам, она положит от силы восьмерых в стиле «один дома», но потом удача от неё отвернётся. Если они ворвутся на второй этаж и у них есть броня, то может хватить и двух, чтобы смять её сопротивление, даже учитывая узкое место на лестнице. Естественно, всё это строится на том предположении, что среди нападающих нет аномалий. Если есть, и они не входят в те где-то 30 % аномалий, которые можно нейтрализовать пулей в грудь и в голову, даже после появления группы реагирования она может оказаться беспомощной. А группа появится в лучшем случае через десять минут.

Снова скрип. Вот же проклятый дом. Кто-то идёт по лестнице, не таясь. Но шаг мягкий, как будто человек разулся. Всего один? Почти не складывается.

За оставшиеся пять секунд Уилер успевает окинуть тёмную комнату взглядом в поисках оружия. Вязальные спицы точно лежат внизу, в гостиной, а ножи, притом хорошие — на кухне. Но до них не добраться. Слишком поздно. Дверь открывается. Похоже, мужчина хочет что-то сказать, но успевает произнести только «Я-ууаф», и потом всё обрывается. Он лежит на животе, щека вдавлена в густой кремовый ковёр, а Уилер сидит у него на спине, прижимая его запястья к полу коленями. Она бросает быстрый взгляд в сторону лестницы. Никого. В другую щёку мужчины упирается ствол пистолета.

— Откроешь рот — умрёшь, — шипит она. — Дёрнешься — умрёшь.

Мэрион бросает ещё один быстрый взгляд на окно, на лестницу. Прислушивается. Нигде ни звука, ничего не видно.

Мужчине на вид лет пятьдесят, он высокий и тощий. Он одет в дорогой тёмный костюм, подогнанный по фигуре. Лицо угловатое, густые седеющие волосы и очки без оправы — сейчас они, наверное, погнулись от резкого удара об пол. Украшения на нём неброские, платиновые — часы, запонки и кольцо.

Так они и застывают, словно немая сцена. Он лежит, не шевелясь, но пытается искоса смотреть на Мэрион, насколько это ему позволяют сбившиеся очки.

— Где остальные? — спрашивает Уилер.

— Только я, Мэрион, — отвечает он.

— Ты кто?

Пару секунд он молчит, потом медленно и неуловимо мрачнеет лицом.

— Я, э-э. Понятно. Значит, оно и вправду случилось. Мне всегда было интересно.

— Ты кто?

— Есть монстр, который привязался к тебе и поедает твои воспоминания, — отвечает мужчина. — SCP-4987. Ты дозированно скармливаешь ему бесполезные сведения, чтобы он не набросился на что-то важное. Ты смотришь игровые телешоу. Книга, которую ты сейчас читала. На тумбочке. Это же сборник любопытных фактов. Так ведь?

Уилер никак на это не откликается, хотя его слова верны. В момент кормления сущность проявляется как яркое, золотисто-белое пятно на краю поля зрения. Сейчас его нет.

Остальное она уже вывела логически. Всё до умопомрачения, просто оскорбительно, ясно.

Голосом, в который, несмотря на все её усилия, проскользнули нотки уныния, она спрашивает:

— Как тебя зовут?

— Адам, — говорит он. — Адам Уилер.

* * *

Естественно, она проследила, чтобы мужчину задержали.

Она даёт своим людям указание допросить его — легонько — и тщательно проверить все до единого слова, которые он скажет, а она пока что отдалится от расследования, чтобы не вносить лишних воздействий. Она подавляет в себе желание вмешаться, а именно зайти к «Адаму» лично и потребовать ответы. Она идёт в кабинет, ложится на диван и пытается прикорнуть, но польза от её попыток практически нулевая.

Через семь часов в дверь её кабинета стучится сотрудник Фонда. У него в руках пачка распечаток толщиной с большой палец, и кружка кофе термоядерной крепости. Первым делом Уилер берёт напиток, принимая его, словно меру распознавания «свой-чужой», и лишь потом впускает сотрудника. Она идёт обратно на диван и садится, нависая над кружкой и вдыхая кофейные пары.

Мужчина тяжко опускается в кресло напротив неё. Он обманчиво полный, вечно небритый, на вид ему можно дать лет сорок, и при этом он, безусловно, самый опасный человек в Зоне. Это инструктор Отдела по физической и боевой подготовке, а также командир их единственной мобильной опергруппы. Его зовут Алекс Гаусс.

— Они, это, — начинает он, — решили, что результаты должен принести я. Хотя я ни строчки в них не исследовал. Потому что мы «ладим». Так они и сказали. Лично я бы не сказал.

— Кто он такой? — спрашивает Мэрион, не отвлекаясь от кофе.

Гаусс открывает первую страницу отчёта, больше для демонстрации, чем по необходимости, и снова закрывает.

— Он ваш муж. Все слова сходятся, до единого. Вещественных доказательств — не счесть. Половина Отдела знает его лично, в том числе и я. Не могу не отметить ваше внимательное отношение и соблюдение протокола, но итог таков: SCP-4987 проголодался.

Уилер кивает. Оценка Гаусса совпадает с её собственной, составленной за ночь на основе очевидных фактов и внутреннего чутья. Откуда бы ещё, блин, взяться её фамилии? Она ж не урождённая Уилер. Но нужно было подтверждение со стороны.

— Такое раньше случалось? — спрашивает она.

— Нет.

— Ещё раз может случиться?

— Вам виднее, как никому другому, — пожимает плечами Гаусс.

— Мне виднее. Это точно. И вот что я скажу — я выдрессировала SCP-4987, чтобы он меня слушал и повиновался. Я кормлю его строго по расписанию. Он ест только те воспоминания, которые я разрешу. Паразита памяти с быстро развивающимся течением и стопроцентным летальным исходом перевели в хроническую форму и одомашнили. А теперь он что, сорвался с поводка? Такое разве складывается?

— Говорите «не складывается», значит не складывается, — осторожно отвечает Гаусс. — Но, исходя из личного опыта работы, что угодно может случиться дважды.

Уилер уже выждала нужное время и крепко прикладывается к кружке. Она смотрит на завитки пара, словно пытаясь разглядеть в них будущее.

— Но кто он такой? — спрашивает она снова. — На данный момент ты знаешь его лучше меня. Какой он? Он тебе нравится?

В ответ Гаусс корчит заковыристую рожу. Вопрос с таким подвохом, что видно за километр.

— Изложи мне свои личные впечатления об Адаме Уилере. Это прямой приказ, — чеканит Уилер, глядя ему к глаза.

— Неплохой достаточно мужик.

— «Неплохой достаточно»?

Гаусс прищёлкивает языком.

— Мне он не нравится, — признаёт он. — Лично. Ни вот на столечко. Мы уживаемся. Но он всегда заносчив чуть более нужного, всегда слишком умный. Он мне просто… против шерсти. Стал бы я за такое бросать человека за решётку? Нет.

— А мне он нравится?

— Вам… — начинает Гаусс, но тут же осекается, отводя глаза. Через какое-то время на его лице появляется тёплая улыбка, которую Уилер раньше не видела, за все их годы совместной службы.

— Ага, — произносит он. — Тот самый, единственный.

* * *

> Полное имя: Адам Беллами Уилер. Дата рождения: 27 февраля 1962 года. Место рождения: Хендж, Дербишир, Великобритания. Родители: Розмэри Лиа Уилер, урождённая Вицт, и Джонатан («Джек») Филип Уилер. Братьев и сестёр нет. Образование: Англиканская церковная начальная школа в г. Хендж, затем — средняя школа Всех Святых в г. Мэтлок. С ранних лет проявлял выдающиеся музыкальные способности. К 16 годам стал известен как один из наиболее признанных классических скрипачей современности. Поступил в Королевский колледж…

Уилер пролистывает три страницы.

> …получив незначительную травму, находясь в турне в ████████, он столкнулся с SCP-4051, поразившим крыло госпиталя, где он проходил лечение. SCP-4051 имеют необычную разновидность антимеметического камуфляжа, к которой Уилер — равно как и 1 из 145000 людей по всему миру — оказался невосприимчив (что сохраняется до сих пор). Его попытки указать властям на поражение больничного крыла были перехвачены станцией прослушивания Фонда. Оперативник Мэрион О. Хатчинсон (100A-1-9331), на тот момент — полевой агент, расквартированный в…

И ещё страница.

> общепринятые процедуры стирания памяти не оказали воздействия. Хатчинсон подала заявку на его исключение, аргументируя, что даже с немодифицированными воспоминаниями Уилер никак не смог бы разгласить подробности об SCP-4051. Заявка была одобрена. Впоследствии между ними возникла романтическая связь.

— Вот как, между ними «возникла романтическая связь», не хухры-мухры? Поведай мне ещё, биографический гений, яркий, как ведро серой краски. Я заинтригована.

Дальше в биографии нет никаких подробностей. Адам Уилер всю жизнь колесил по миру, выступал, читал лекции, иногда — дирижировал и сочинял. Это задокументировано чрезвычайно подробно и абсолютно бессмысленно. Проверки службы безопасности он успешно проходит, состоит под наблюдением и не представляет какого-либо риска вообще. В итоге он получает самый низкий уровень допуска, который обычно выдают посторонним людям, состоящим в долгосрочных связях с сотрудниками Фонда. Затем они женятся. Мэрион берёт его фамилию, что она при прочтении находит чуточку невероятным. И тэ дэ и тэ пэ.

Его личность никак не раскрыта. Нет ни слова об их отношениях. Отчёт бессодержательный.

Она вспоминает, как брала SCP-4051. Там никого не было. Она ничего не помнит.

* * *

До самого конца третьего по счёту допроса Адам Уилер считает, что у них благие намерения. Повторение одного и того же он принимает за склонность делать всё как надо и регламентированные требования. И только когда четвёртый по счёту собеседник начинает с «Ваше имя?», до Адама наконец доходит — он им не нравится и им безразлично, какое у него имя. Они пытаются сломать его, лишить способности разумно мыслить, превратить в труху, которую можно просеять через сито и выловить нужную информацию.

Это осознание тяжело ему даётся. Он просит увидеть свою жену, снова и снова, но его не слушают, а она никак не приходит, допрос перерастает в хладнокровную разновидность пытки. Вопросы всё падают и падают, и этот поток не прекращается ни от правдивых ответов, ни от лжи, ни от молчания, ни от разговоров на отвлечённые темы. Они допрашивают его до тех пор, пока он не засыпает, не договорив очередную фразу.

Просыпается он в камере содержания гуманоидов — модульной однокомнатной квартире, окна в которой голографические, стены — непробиваемые, а устройств слежения и датчиков различных аномалий — великое множество. Эта конкретная камера находится на минус первом этаже, но ему это невдомёк. Под тем, в кавычках, светом, что пробивается в окно жилой части помещения, вполне можно загорать.

Он вскакивает с дивана. Суставы скрипят, в горле пересохло. Он понимает, что спал в костюме, и костюм от этого помялся. Этого он терпеть не может — выглядеть не на все сто, или не выглядеть хотя бы презентабельно. От этой мысли не удастся избавиться, пока он не найдёт как минимум бритву и свежую рубашку.

Разбудило его громкое металлическое лязганье замка входной двери. Он поднимает голову, потирает глаза. Пришла его жена.

— Мэрион! О Господи.

Он вскакивает и устремляется ей навстречу. Она останавливает его за несколько шагов жестом руки и прохладной улыбкой. И от этого становится больно. Больнее, чем от чего-либо ещё.

Значит, так всё и случилось. SCP-4987 выгрыз ту часть Мэрион Уилер, которой он был небезразличен. Её не было не потому, что случилось что-то постороннее класса К. Она сама решила быть в другом месте, решила не проявлять интереса.

Поэтому он не обнимает её. Он встаёт на почтительном расстоянии.

— Как ты себя чувствуешь? Поспала?

— Я в порядке.

— Вижу, кофе уже попила. Ты поела? Давай я тебе что-нибудь соображу.

В камере есть примитивная кухня. Он заходит туда и принимается обшаривать шкафчики.

— Должно же здесь быть что-то съедобное. Хотя бы яйца и молоко. Стыдно признаться — я вроде как заснул там, где стоял, потом они меня сунули сюда, так что я ещё не осмотрелся. Или у вас здесь пусто, а еду просовывают в щель в стене?

— Мистер Уилер, — начинает Мэрион.

Адам отвечает раздосадованным взглядом.

— Ладно, — говорит она. — Адам. Присядь, пожалуйста. И ты прав, в шкафчиках ничего нет.

Он закрывает шкафчик и садится за стол напротив неё.

— Тосты из хлеба с отрубями и омлет, — предлагает он. — В омлет от души накрошить чеснока. Это нам сейчас нужней всего. Особенно тебе, потому что если я не сделаю тебе чего-нибудь существенное, ты опять будешь пить свои ужасные коктейли из клейстера целую неделю подряд. А то и вовсе есть перестанешь.

— Адам. Мы в браке уже семнадцать лет. Это верно?

— Да.

— Я тебя не знаю.

— Ну и ладно, — отвечает Адам. — Вряд ли это будет серьёзной проблемой. Ты мне много раз говорила о ваших людях, которые теряли самих себя на посту и потом восстанавливали собственную личность заново по кусочкам. Тебе это очень нравилось. Как будто смотришь, как бабочка выходит из кокона. Самые способные восстанавливались за десять недель. Представь, как быстро восстановишься ты сама.

— Нет, — отвечает Уилер холодным, деловым тоном. — Боюсь, это невозможно.

— Что невозможно?

— Я не могу сейчас начинать новые отношения. Нечто серьёзное, вроде брака — совершенно точно не могу. У тебя есть номинальный допуск, ты знаешь, чем мы занимаемся. На мне лежит ответственность. У меня нет… «времени».

— Это не «новые», — с серьёзной миной отвечает Адам. — Это старые, просто на новый лад.

— Нет, — разъясняет Уилер. — Те отношения закончились, сейчас мы на какой-то другой стадии.

Несколько долгих секунд Адам смотрит на неё, сжав губы. То, что он услышал, ему определённо не по душе.

— Что ты помнишь? — спрашивает он.

Вопрос настолько открыт для интерпретации, что Уилер не может дать ответа вслух. Вместо этого она разводит руки в жесте, означающем «что?».

— Ты не помнишь меня, — поясняет Адам. — Понятно, что SCP-4987 съел ту часть тебя, которой было не всё равно, забудешь ты меня или нет. А вдобавок и ту часть, которая не забывала о полдниках. Спросить «что ты забыла?» будет глупо, поэтому я спрашиваю, что у тебя осталось. Расскажи мне всё, что ты помнишь, пожалуйста.

— Всё, что я помню?

— Да. С 1995 года по настоящее время.

Вопрос по-прежнему звучит нелепо и Уилер хочет было отмести его как фарс, но задумывается. Она мыслит, нешуточно пытаясь найти ответ на его вопрос. И находит пробелы. Остро не хватает конкретики. Это как услышать «скажи что-нибудь» и внезапно обнаружить, что забыла все слова.

— Я помню, что… работала, — произносит она.

И ехала домой, потом спала и возвращалась на работу. Большие и опасные здания. Курсы приёма препаратов, условия содержания, горы непонятных чисел, физзарядка. Бег. Расчёты. Не прекращающиеся ни на минуту расчёты. А то, в каких подробностях и в каком количестве она помнит крайне дурные сны, и вовсе нечестно.

Кроме этого — ничего. Громадный, глубокий чёрный провал с рваными краями.

— Ничего хорошего ты не помнишь, так ведь? Вообще ничего хорошего? — говорит Адам.

— Когда ты возвращаешься домой, в те вечера, когда вообще возвращаешься, ты валишься с ног. У тебя нелёгкая работа, но прошедшие несколько лет были хуже некуда, потому что ты пришла к завершению чего-то громадного. Ты уже объясняла, что не можешь сказать мне, чем ты на самом деле занимаешься, не убив меня тем самым. А я… поначалу я этого терпеть не мог, я до сих пор ненавижу твою работу, считаю её колоссальным фарсом… но в этом я тебе доверял. И я перестал задавать вопросы. Но я вижу, я понимаю по… по тому, как у тебя трясутся руки, по тому, что ты не говоришь вслух, и как ты спишь, что здесь у вас идёт какая-то война. И на ней гибнут твои люди. И она почти закончилась. И вы её выиграете.

— Так что я взбиваю тебе омлет, играю тебе на скрипке и вдвоём у нас получается наскрести процентов 30 того, что я счёл бы нормальной жизнью. Не потому что ты не справишься без меня — если придётся, ты всю вселенную сама одолеешь — но чёрт побери, ты не обязана делать это без меня.

— Это произошло не мгновенно. Но довольно шустро. Поначалу мы сошлись на музыке, Бах и Мендельсон. Оба любили табак, оба терпеть не могли «Секретные материалы». Потом перешли на кофе и вино. Потом — походы и наблюдение за птицами, смотрели поток Персеид. Любили киношки с Брюсом Ли. Смотрели «Закон и порядок» и «Свою игру», запоем читали книги. Нет, по правде говоря, книги — это больше по моей части. Теперь у тебя не хватает времени на долгосрочные усилия.

Он потирает пальцами переносицу. Любые два человека могут сойтись до такого уровня. То, что они прожили несколько лет в одном и том же месте, ничего не значит. Что же между ними было?

— Мы понимаем друг друга, — говорит он. — Лучше, чем все, кого я видел. Можем два месяца не видеть друг друга, пока я в турне или ты в загранкомандировке, а потом вернуться и продолжить разговор с того слова, на котором прервали. Мы связаны. Мыслим в одном пространстве. Ты всё это увидишь. Это появится снова, так же быстро. Просто дай этому возможность появиться.

До Уилер почти доходит. Она видит форму того, что описывает Адам. Форма далёкая и неясная, но если сконцентрироваться, то можно попробовать разглядеть её почётче. Это тревожит Мэрион по каким-то смутным причинам, которые она не в силах изложить целиком, но теперь она почти понимает, как в её жизни могло быть место такому. Как это могло вписаться в её быт и увязываться со всем остальным.

Но Адам только что произнёс нечто критически важное. Сказал слово, которое разом превратило брачную консультацию в боевую обстановку. Уилер не может оставить это без внимания. Усилием воли она рвёт одну нить разговора и хватается за другую.

— Какая война?

На этот раз Адам не совсем понимает, что происходит.

— Господи Боже. Война, Мэрион. Не знаю, как ещё её описать?

— Что за война? Сколько людей?

— Не знаю, — отвечает Адам. — Есть имена. Которые ты перестаёшь называть, а когда я их вспоминаю — игнорируешь меня. Полагаю, тому есть причины. Я не знаю подробностей. Да и откуда мне? Почему ты их не знаешь?

Уилер молниеносно просчитывает логику. Само существование войны имеет смысл. Это подтверждает подозрения, которые у неё давно были. Война могла идти уже годы, но она этого не осознавала. Разумно даже то, что она могла сражаться на этой войне, одерживать верх и сама этого не знать, могла справляться со своими воспоминаниями или терять их в боях. Определённо это не первый случай, когда она открывает для себя эту войну. Разумно, что Адам с его природным даром, с его ментальной жировой прослойкой, мог находиться на краю этого боя и смутно осознавать его. А Отдел… в Отделе мучительно не хватало людей.

Вокруг неё пропадают люди.

— А что если… — начинает она и резко останавливается на середине мысли, словно эту мысль украли из её головы на ходу.

— А что если мы сойдёмся снова и… — вновь начинает она, и в этот раз крепко вбитый инстинкт хватает её за шиворот и отдёргивает от той мысли, которая — инстинкт в этом твёрдо уверен — её убьёт. Мэрион — как тот койот из мультфильма, уже забежал на воздух с края скалы, и подумать эту мысль значило бы посмотреть вниз.

Она чувствует шевеление SCP-4987 вокруг себя, абстрактно привязанную сущность, проблеск света у себя в глазу.

— Что-то не так.

— Ты это видишь? — спрашивает Адам, почёсывая глаз.

— А как ты это видишь?

— У меня умеренная невосприимчивость к антимеметическим воздействиям, — говорит Адам. Он знает, что это есть в его деле, и знает, что Уилер читала его дело, но похоже, что сейчас это нужно снова произнести вслух. — Я чувствую, что кто-то ковыряется в моей памяти, и могу сопротивляться. В каких-то пределах. Так что, Мэрион, я надеялся провести лёгкий разговор за кофе и гармонично подойти к этой теме, но сейчас перейду сразу к финалу. У меня такое впечатление, что SCP-4987 пытается меня убить.

— …Нет, — говорит Уилер. — У него иная модель поведения. Он не поддерживает свою жизнь, поедая людей. Он поедает воспоминания. И такого он никогда не делал. Ни со мной, ни с тобой, ни с кем-либо вообще. С самых ранних лет. Он ручной. Делает ровно то, что я говорю. Даже когда я жду, когда мне скучно и я разрешаю ему есть краткосрочную память, он сидит и ждёт, пока не дадут команду есть.

— Тогда что он с нами делает? — Адам начинает нервничать и не отнимает руки от глаза. Он встаёт и пятится в сторону от неё. — Очень хотелось бы разобраться с этим побыстрее. Мы не знаем, как усыпить SCP-4987.

В голове, но не в ушах Мэрион слышен звук, как будто далёкий лай стаи собак. Она поднимается на ноги и подходит ближе к Адаму, в середину камеры содержания.

— Он пытается тебя защитить, — говорит она.

— Я… Каким образом он меня защитит, если сотрёт твою память обо мне?

— Не могу объяснить, — говорит Уилер. — И не могу объяснить, почему не могу объяснить. Я не знаю себя полностью. Существует ███████████ ███████.

— Существует что?

— Ты не должен быть здесь, — говорит она. — Не должен быть в моей жизни. Либо ты уйдёшь, либо погибнешь.

— Я тебя не оставлю, — говорит Адам. — Господи, мы же именно поэтому так сделали. Поженились, в смысле. Нам с первых дней в глаза бросалось, что мы должны быть вместе навсегда. Но я хотел зафиксировать это официально. Я встал перед всеми, кого уважал, и принёс им клятву, что буду защищать тебя. Всегда.

SCP-4987 оживляется. Уилер чувствует, как он носится по комнате, неразборчиво пытаясь донести до неё что-то нужное ему.

В момент внезапного холодного озарения она произносит:

— Наверное, я принесла такую же клятву.

Адам складывается пополам, оба его глаза уже ничего не видят. Хоть закрывай глаза, хоть заслоняй их ладонью, ничего не помогает. Бело-золотой свет мерцает, переходя в фиолетовый. Адам впадает в панику.

— Помоги. Помоги мне. Я не вижу.

Нетвёрдой рукой он ищет ладонь Уилер. Она позволяет ему взять её руку и притянуть к себе. Свет не меркнет. Адам несколько секунд обнимает Уилер и она держит его в объятиях, пока ему не становится ясно, что SCP-4987 полностью ей подконтролен и всё это было сделано намеренно.

— Ты и вправду так поступишь? Это же ваш девиз Фонда, вот, значит, какая цена вашему «сохранить»? Ты и сама не понимаешь, что собираешься с собой сделать. Ты даже меня не знаешь.

— По-моему, знаю, — отвечает она.

— Ты будешь чувствовать это всю оставшуюся жизнь. Каждое утро будешь просыпаться с мерзким холодным ощущением в животе, на том месте, где когда-то была настоящая жизнь. И будешь гадать, почему так.

— Я выиграю эту войну, — отвечает ему Уилер. — Одолею вселенную. А потом вернусь и узнаю, почему.

Адам не отпускает её целую долгую, долгую секунду. Теперь и он слышит лай, и даже может смутно осознавать, что же это такое за горизонтом так всполошило SCP-4987. Та далёкая точка, переданный через вторые руки ускользающий образ её формы, — этого хватило, чтобы привести его в ужас.

Он не теряет веры. Он знает, как быстро Мэрион может сложить головоломку, сразиться с вселенной, которая лишена для неё смысла, вычленить истину. Он знает, что вселенная ей по зубам. Но внезапный укол дурного предчувствия под сердцем заставляет его произнести:

— А что если проиграешь?

Она целует его. Это поцелуй незнакомого человека, Адам совершенно его не узнаёт. В тревоге он разрывает поцелуй и произносит снова, на этот раз шёпотом:

— Что если проиграешь?

* * *

Уилер выходит из камеры содержания, одним движением захлопывает дверь и закрывает засов. От тяжкого удара металла о металл содрогается всё здание.

За дверью ждут люди. Гаусс, Джули Стилл и несколько других сверяют свои записи. На их лицах шокированный вид.

— Заполните ему легенду, — говорит она. — Он никогда не состоял в браке. Переселите его куда-нибудь, где я никогда его не найду, сожгите все улики, потом явитесь ко мне на хирургическое стирание памяти. Себя обработаю в последнюю очередь.

Гаусс выглядит так, словно готов возразить. Она утихомиривает его взглядом.

— Мой муж умер, — говорит она.

### Новые напасти

В последней комнате — ещё одно скопление отделённых пальцев. Ими, словно внутренностями взорвавшегося слона, покрыты все стены. Часть раскинувшейся массы, словно плесень, на ощупь забирается в медицинский шкафчик, а остальное облепило силуэт, свернувшийся в позе эмбриона на каталке. Уилер открывает дверь, и масса резко реагирует на появившийся свет, вздымается вверх, тянет к нему свои части. Уилер отдёргивается и едва успевает захлопнуть дверь. К счастью, та открывается внутрь комнаты. С мясистым чавкающим звуком масса бьётся об дверь с той стороны, но дверь держится.

Уилер запинается о собственную ногу и сползает спиной по стене напротив двери. То, что лежало на каталке, было свернувшимся человеком. Ещё не трупом — живым человеком, чей единственный глаз был широко раскрыт, а тело медленно перерабатывалось на новые пальцы. Они росли у него из горла. Уилер этого не видел. Ему кажется, что он это видел, но он знает, что не мог.

Вот и всё. Уилер окидывает взглядом коридор. Какую бы дверь он ни попробовал открыть, она либо заперта, либо чем-то перекрыта. Этаж подземный, ни единого окна. Вентиляции, по которой можно было бы проползти, тоже нет.

В дальнем конце коридора раздаются ещё два выстрела. Оглушающий звук ещё несколько секунд гуляет эхом по замкнутому пространству. Хатчинсон на полном ходу выскакивает из-за угла с пистолетом в руке и в несколько шагов оказывается рядом с ним.

— Нашёл выход?

Бессмысленный вопрос. По выражению лица Уилера всё понятно. Ничего хорошего он не нашёл.

— Это место кишмя кишит, — отвечает Уилер. — Во всех комнатах, на всех лестницах. Это абсурд.

В дальнем конце коридора из-за угла тяжко вываливается основная масса. С такого расстояния она кажется подвижной грудой заплесневелого картофельного пюре, кишащей жирными личинками и весящей тонн восемь. Там есть пальцы рук, пальцы ног, проблёскивают маленькие зубы и кусочки костей. В массе два десятка пулевых отверстий, из них льётся кровь, но если у неё и есть жизненно важные органы, то они где-то в другом месте здания, потому что раны даже не замедляют её, не сбивают с методичного и неторопливого поиска. Запах у массы мощный, творчески отвратительный, как у концентрированных медицинских отходов.

— По-моему, спета наша песенка, — дрожащим голосом произносит Уилер. — Спасибо, что попробовала.

Хатчинсон же стоит на месте, опустив пистолет, и смотрит на подступающую массу. Та надвигается медленно, как асфальтовый каток, заполняя коридор почти до потолка.

У неё ещё два патрона, и она обдумывает, куда их лучше потратить. Стрелять в эту массу — всё равно что в холодец. Убила бы за гранату. Даже пожарный топор, и тот бы пригодился. Может и не остановила бы эту тварь, но хоть ушла бы не бесследно, с пожарным топором в руках. Заставила бы её пожалеть.

— Наверное, есть и хуже варианты умереть, — продолжает Уилер, не имея сил остановиться, — чем оказаться распальцованным этой тварью. Но их немного.

Хатчинсон кидает взгляд в его сторону. Это первое видимое проявление внимания с её стороны с момента их первой встречи час назад. Густо наполненный событиями час.

— Шахта для межэтажных кабелей, — говорит она.

— Что?

Она отталкивает Уилера. Участок стены за его спиной покрашен белым. На нём виднеется замок и длинная вертикальная щель. Хатчинсон секунду выбирает нужное место для выстрела и выбивает замок пулей. За высокой белой панелью находится узкое, пыльное, обрамлённое в металл пространство, вроде лифтовой шахты без лифта, по которому с этажа на этаж проходят грязные трубы и провода. Она смотрит вверх. Места едва хватает, чтобы поместился человек.

— Залезть сумеешь? — спрашивает она Уилера. Не дожидаясь ответа, она скидывает пиджак, сжимает зубами фонарик и подтягивается наверх, в темноту. Что-то шуршит, затем раздаётся ещё один выстрел. Другая дверца шахты.

— Нет, — наконец выдавливает Уилер. — Не сумею залезть!

Масса почти насела на него. Её шевеление гипнотизирует, хватательные движения до боли знакомы.

— Я так и поняла, — говорит в шахту Хатчинсон. Сверху спускается рука — человеческая, с правильным количеством пальцев. — Тут чисто. Давай, я держусь. Осторожно, тут железная кромка. Давай!

Свой пиджак Уилер не снимает и не расстёгивает. В этой ситуации только это ещё у него под твёрдым контролем. Чтобы схватить Хатчинсон за руку, ему приходится подпрыгнуть. Точно в момент прыжка масса делает рывок, преодолевает несколько метров и вцепляется ему в ногу.

Он представляет, как будет умирать.

Вспотевшая рука тут же начинает выскальзывать из хватки Хатчинсон. Упершись другой рукой, она сердито кряхтит и вытягивает его сантиметров на пятнадцать-тридцать наверх, потом на долю секунды выпускает его руку и моментально перехватывает покрепче, за запястье. И упорно тянет. Масса обхватывает ногу Уилера, словно агрессивный, подвижный зыбучий песок. Он вскрикивает, брыкается другой ногой, пока наконец масса не стягивает с него ботинок. Отступив, масса упускает момент и не сразу понимает, что добыча не живая, но к тому времени Хатчинсон успевает вытянуть Уилера на полметра вверх, да и он начинает отталкиваться ногами от труб. Масса делает ещё одно хватательное движение, но не дотягивается, и, похоже, не соображает достаточно хорошо, чтобы полезть за ними. Она остаётся гулять внизу подвижной лужей, щупать окрестности и дивиться на ботинок.

Хатчинсон вытягивает Уилера через кромку в коридор этажом выше. Он крепко обдирает рёбра и выползает наружу со слезами на глазах. Но не умирает. Хотя по прежнему представляет себе свою смерть. Довольно долгое время он стоит на четвереньках, пытаясь осознать, что же произошло.

— Сука!

Хатчинсон уже на ногах, и, похоже, не особенно запыхалась.

— Нам надо на крышу. Думаю, оттуда я смогу послать сигнал.

— Часто ходишь в спортзал? — выдыхает Уилер, садясь спиной к стене. — Тренируешься для таких вот новых напастей?

— Ага.

— Замечательно, — говорит Уилер, — потому что я — скрипач. Не очень-то напряжённый труд. Физически, в смысле. Когда ты представилась региональным санинспектором, это ж было враньё высшей пробы, так?

По привычке Хатчинсон пропускает вопрос мимо ушей и бесстрастно ждёт, пока мужчина остынет.

— Это маразм! — восклицает Уилер. — Сущее помешательство. — По его коже ползут мурашки, в мыслях одна гротескная игра воображения сменяет другую. Наконец, он успокаивает дыхание и поднимается на ноги. Стоит он неровно, поэтому снимает второй ботинок и скидывает его вслед за первым, для симметрии.

— Нам надо на крышу, — повторяет Хатчинсон.

Уилер крепко закрывает глаза, открывает и вглядывается в что-то за углом, невидимое с того места, где стоит Хатчинсон.

— Да. Секундочку.

Он подходит к тому месту — там висит красный деревянный щит — и снимает что-то.

— Вот, раз с пистолетом не выходило. Попробуй это.

И протягивает ей пожарный топор.

* * *

После концерта за кулисами он наступил на ржавый гвоздь и явился в травмпункт за прививкой от столбняка. Ожидая, он постепенно заметил, что добрая половина людей в очереди сжимает полностью или частично отрубленные пальцы. Несчастные случаи на пильном станке, руки, зажатые автомобильной дверью, травмы на станках и в дверных петлях, и всё это никак не связано между собой. Случилась эпидемия физических травм, невероятное событие, но, когда он попытался поговорить об этом с врачами, те словно не поняли, что он имеет в виду.

А потом он увидел, как один из пальцев сбежал. Последовал за ним по длинному коридору в дальний угол больницы, за приоткрытую дверь, которую никто из медперсонала не видел, а видел только он. А за дверью было ещё одно здание, в котором вообще не было людей, только сотни и сотни пальцев, шевелящихся, блуждающих, медленно размножающихся и растущих в длину.

Захлопнув дверь, он безуспешно пытался привлечь чьё-то внимание к этому зрелищу, но и врачи, и пациенты реагировали одинаково. Он нашёл таксофон и позвонил в экстренные службы и захотел странного — дератизацию в промышленном масштабе, команду по ликвидации опасных заражений, поддержку экстрасенса, хоть чего-нибудь.

Потом последовала долгая пауза и его соединили то ли с очень взвешенным и неэмоциональным человеком, то ли с удивительно членораздельным роботом-телефонистом. Ему велели ждать около телефона, вскоре прибудет сотрудник. Чуть меньше чем через пятнадцать минут прибыла Мэрион Хатчинсон собственной персоной.

Он показал ей дверь. Они зашли на несколько метров внутрь. Хатчинсон присела и нацелилась каким-то то ли фонариком, то ли сканером на пальцечервей. За их спинами что-то потянулось и аккуратно закрыло дверь. Щёлкнул замок. Они повернулись, увидели, что это было, и побежали.

* * *

Хатчинсон прорубает путь сквозь последний пролёт забитой плотью лестницы. Они почти на крыше. Эта часть расползшейся заразы, похоже, не может двигаться самостоятельно, но хваткая она донельзя.

Уилер стоит в трёх шагах за её спиной, отчасти — чтобы не попасть под замах, но в основном для того, чтобы не смотреть на её работу. Мясницкая работа, очень грязная и кровавая, но Хатчинсон, похоже, это не смущает. Она методично рубит, пока по лестнице не начинают течь фонтаны крови, заливая ей обувь, а ему — носки. Действует она, словно подравнивает живую изгородь.

Вжумх. Хряп.

Уилер ёжится и начинает сдавать. Если не стоять ровно и неподвижно посередине лестницы, уцелевшие пальцы цепляются за рукава и волосы. Ещё несколько минут — и до него может дойти, что всё это по-настоящему.

— Это мрак, это безумие, — бормочет он снова и снова.

— Как ты там тогда выразился? — неожиданно спрашивает Хатчинсон.

— Ммм?

— Не выпадай. — Вж-хряп. — Когда та масса пёрла по коридору, как ты сказал? «Распальцованный»?

— Эм… — Уилер, похоже, настраивается на новую волну и приходит в себя. — Да. Но, э, не в современном смысле этого слова…

— …а в смысле «разделанным и переработанным в пальцы». Дошло. — Она улыбается, это ясно по тону её слов. — Хр-люп. — Отлично.

— Правда?

— А что за музыка для скрипки?

— Эм. Какая тебе нравится? Сегодня… тем вечером… Господи, вчера вечером давали Прокофьева, концерт № 1 для скрипки с оркестром. И ещё несколько произведений, но это для меня — главное блюдо. Уж в него пришлось вгрызаться.

Хатчинсон прекращает рубить и поворачивается к нему лицом. Даже смотрит в глаза.

— Кошмарное произведение.

— Да, его нелегко исполнить, — с радостью констатирует Уилер.

— Нет, в смысле, оно беспорядочное. Невозможно слушать.

— Могу сыграть что хочешь, — заявляет Уилер.

Хатчинсон секунду-другую обдумывает это предложение.

— Бах. Баха сыграть сумеешь?

— Дай только скрипку в руки.

Хатчинсон думает ещё секунду. Затем улыбается, кивает и снова берётся за топор.

* * *

Потом они выбираются на крышу, рация Хатчинсон наконец-то начинает работать, и она вызывает всё, что только можно. Она тараторит кодовые слова, за которыми Уилер не успевает уследить, однако улавливает собственное имя, слово «химзащита», и несколько раз — слово «меметический», которое кажется ему какой-то смесью мимики с генетикой.

На дворе — предрассветный час. Это крыло больницы ниже остальных на несколько этажей, поэтому над крышей нависают яркие окна больничных палат, а сама крыша выходит на пару обширных парковок, за которыми — дороги, заросли и тусклое алое зарево, где вскоре взойдёт солнце. Хатчинсон быстро осматривает крышу на предмет пожарной лестницы, но её нет — при пожаре предполагается уходить через ту лестницу, по которой они только что поднялись, так что придётся ждать вертолёта. Или, что более вероятно и более прозаично, длинную передвижную лестницу.

— Подмога уже в пути, — подводит черту Хатчинсон. — Им придётся ехать из соседнего города, так что может, придётся ждать несколько часов. У них будут средства для обеззараживания, антибиотики, одеяла, нудные формуляры отчётности, все 33 удовольствия. Но главное — привезут кофе.

Уилер издаёт неразборчивый звук. Такой может издать человек, который совсем не откажется от кофе и от чего-то покрепче после кофе.

— Господи, у меня ещё один концерт уже сегодня, — говорит он. Он сидит на толстом ограждении крыши, трёт глаза, разминает пострадавшие ноги и постепенно отключается.

— Выступишь, — отвечает Хатчинсон. — Вся гадость уже позади. Для гражданского ты неплохо держался. Я и гораздо хуже видела.

— Хуже вот этого?

Хатчинсон отмалчивается.

— Извини. — Уилер снова открывает глаза. Он указывает на тот разгром, из которого они только что ушли, на дверь пожарного выхода и всё то, что за ней скрывается. Оно никуда не делось. — Ты видела что-то хуже вот этого?

Хатчинсон продолжает отмалчиваться.

— Что это? Что здесь произошло?

Поначалу Хатчинсон оставляет и этот вопрос без ответа. Она проходит к другому краю крыши и целую минуту смотрит туда, где вот-вот поднимется Солнце.

А потом, к удивлению Уилера и даже к небольшому собственному удивлению, она возвращается к нему и отвечает:

— SCP-4051 (номер, который мы только что присвоили этому заражению) имеет неотъемлемое свойство, которое практически лишает разумные организмы возможности его воспринимать. Это своего рода камуфляж. Оно не невидимое, это — блокировка на уровне разума. Информация о нём никуда не уходит, а подавляется. Каждый день мимо этого здания ходят люди. Они не видят, что застилает его окна. Они ходят мимо двери и даже не понимают, что она открыта. Возможно, это здесь уже не один десяток лет. Научники рано или поздно размотают этот клубок.

Уилер находит в этом объяснении нечто полузнакомое.

— То есть… живые фнорды?[2]

И вот от этого Хатчинсон на секунду стопорится. Она улавливает отсылку. В юности, много лет назад, ещё до вступления в Фонд, она читала эти книги. Но она никогда не проводила параллелей между фнордами и своей работой. Столько лет этим занималась, и даже не подумала. Ирония такая острая, что можно порезаться.

— Ага, — говорит она.

— Только вот ты их видишь.

— У меня есть спецподготовка, — отвечает Уилер, решив умолчать о режиме приёма препаратов, который соблюдает.

— И я их тоже вижу.

— У тебя, похоже, от природы есть умеренная невосприимчивость к затуманивающим разум явлениям, — поясняет Хатчинсон. — Такое редко, но бывает. В такой крупной больнице рано или поздно кто-то вроде тебя должен был на это наткнуться. — И уйти живым, добавляет она про себя. — Но суть в том… это заражение, SCP-4051, это как снежинка. Не в том смысле, что оно особенное или уникальное. А в том, что это часть метели.

— Я работаю на независимую научно-исследовательскую организацию, основная деятельность которой — сдерживание аномальных явлений, представляющих опасность. У нас есть право действовать по всему миру, значительные ресурсы и… невообразимый груз ответственности. Мы… мы следим за метелью. И оберегаем костерок. Мы зовёмся «Фонд».

Внимание Уилера теперь приковано к ней. Здесь он чувствует себя напряжённым и уязвимым для всех необычных природных сил, от которых по всем канонам должен бы спасаться бегством. Но это его и завораживает. Есть в поведении Хатчинсон что-то неуловимо неземное. Словно она стоит не на той же планете, что и все остальные.

— То есть ты не из ФБР, — говорит он. — Ещё и не из ФБР. Об этом я подумал во вторую очередь.

— Терпеть не могу этот сериал, — морщит нос Хатчинсон.

— Не помню, чтобы называл какой-то сериал, — ехидно замечает Уилер.

— Они всё делают не так, как надо, — говорит Хатчинсон. Её задели за живое и она недовольно дёргает ногой. — У них слишком мало людей, они не верят друг другу. Они слишком мало времени уделяют документации. Правильная документация жизнь бережёт. Но самое главное? Бесит это их «будут — не будут». Сколько лет уже, пять? Натужный фарс. — Она буравит Уилера взглядом. — Чтобы разобраться, столько времени не надо. Либо будешь, либо нет. А потом — действуй.

Уилер внимательно следит за выражением её лица.

— Будешь?

— Ага, — снова улыбается Хатчинсон. Да, думаю, будешь.

Вдали раздаётся гулкое стрекотание. Хатчинсон замечает источник звука первой и указывает рукой.

— Пришла подмога. И, кажется, на нас даже вертолёта не пожалели.

### Охай

Агент Фонда Джордж Барсин — глыба, а не человек. Почти два метра роста, квадратные плечи, как у персонажа Брюса Тимма. Он лыс, бородат и безукоризненно выглядит. Костюм пошит у портного — в магазинах готовой одежды сыщется мало таких, которые бы ему подошли.

На место, где находится Зелень, он приезжает, как только восходит солнце, в шесть утра. Путь не близкий, нужно ехать по шоссе на север от Охая, свернуть на боковую дорогу, там — ещё на одну, и вот оно, полгектара-гектар неухоженной земли, заросшей кустарником.

Барсин работает в фондовском отделе по аномальным религиозным проявлениям. Культами занимается.

«Зелень» — не название культа, с которым Барсин приехал бороться, а кодовое имя. Настоящего имени Барсин не знает. Вчера вечером на инструктаже ему объяснили, что из соображений безопасности вместо настоящих названий нужно использовать кодовые, но что это за «соображения» — ему не сказали. Барсин, человек смекалистый, решил, что настоящие имена сопряжены с какой-то опасностью восприятия. Или феноменом, затуманивающим память, из-за которого их невозможно записать. Или — опыт работы с научниками в Фонде слишком обилен, чтобы сбрасывать такую возможность со счетов — кто-то попросту забыл записать настоящие названия, а теперь прикрывает свои оплошности.

Если у культа и есть номер объекта, ему этот номер не назвали.

* * *

Дом — белая неприглядная халупа. Деревянный, одноэтажный, все окна разные… И гниёт. Повсюду навален мусор, деревяшки, ржавые автозапчасти, бочки с водой, подёрнувшейся тиной. С двух с половиной сторон дом окружили заросли ив и платанов; листва, семена и прочая биологическая дрянь засыпает крышу и забивает водостоки. За окнами видны только задёрнутые шторы и жалюзи. Входная дверь приоткрыта.

Барсин осторожно заходит внутрь. Почти сразу за входной дверью — просторная гостиная, она же кухня, она же столовая. В помещении темно, свет в основном сочится из-за входной двери — Барсин оставил её открытой — и пробивается по краям штор. Здесь грязно и пахнет плесенью. Воздух жаркий и застоявшийся, как в духовке. И гробовая тишина, если не считать слабых звуков чьей-то оживлённой речи дальше по коридору. Что говорится — не совсем понятно.

— …осы, и да, внутри будет остро. Когда тебя заставят двинуться, ты начнёшь истекать тлои кврлу длф из…

Барсин идёт по коридору. На стене висит украшение — когда-то оно было зеркалом, но его начисто закрасили чёрной краской.

Бегло осмотрев весь дом и никого, как и ожидалось, не найдя, он подходит к последней комнате. Дверь закрыта, изнутри доносится сосредоточенное бормотание

— …на дом, это легче лёгкого. Я вам кое-что дам. Простенький проект в двух частях для самостоятельной работы, и не забудьте алф амнф в нижней части. Часть первая: найдите кого-то слабее вас…

Барсин стучится в дверь, два раза, громко.

Трёп прекращается. Больше ничего не слышно. Барсин открывает дверь.

В комнате темно, окна занавешены толстыми шторами. В дальнем от двери углу стоит компьютерный стол, захламлённый настолько, насколько вообще возможно для стола. Он усыпан частично разобранными компьютерными запчастями, флэшками, обёртками от шоколадок, клочками бумаги, ручками. Есть и геймерская мышь, заваленная мусором со всех сторон до полной неподвижности. Установлена качественная видеокамера, монитор с видеопотоками на нём. Повсюду пыль.

Перед монитором стоит дешёвое крутящееся кресло без обивки, в кресле в неудобной позе скрючился юноша. Тощий, бледнокожий — по мнению Барсина, от недоедания. Некогда модная причёска видала лучшие дни, а когда парень поворачивается к Барсину, видно, какие у него под глазами круги. Он как будто не спал целый год. От парня смердит. Этим запахом пропиталась вся комната, ещё чуть-чуть и его можно будет увидеть.

Подобно тому, как аномальное вирусно-религиозное явление, культ, сгустившийся вокруг юноши словно грозовая туча, назван «Зеленью», сам юноша носит название «Красный».

— Доброе утро, — здоровается Барсин. — Мы видели твои стримы.

— Кто ты, блядь, такой? — отвечает парень, стягивая наушники.

— Меня зовут Джордж Барсин. Я работаю на организацию, которая… а-а.

Красный вылетает из кресла, словно бешеная борзая из клетки, выбросив вперёд кулак и роняя наушники. Барсин слегка смещается влево, уклоняясь от удара. Он ловит руку Красного и резко дёргает её вперёд, перенаправляя импульс атаки так, чтобы юноша вписался зубами в дверной косяк. Красный, шатаясь, пятится, но быстро восстанавливает равновесие. В уголках его рта начинает пузыриться пена, смешанная с кровью. Пошарив среди мусора на полу, он цепляет рукой паяльник.

Пока Красный снова рвётся вперёд, Барсин тратит бесценное мгновение на то, чтобы отследить провод паяльника — включён ли тот, горячий ли. Не включён, но момент уже упущен, Красный подобрался близко и двумя руками вколачивает паяльник в живот Барсина. Раздаётся электрический скрежет, сверкает рыжая вспышка. Паяльник, пробив одежду, скользит по животу, разрывая пиджак и рубашку. В разрыве видна голая кожа. Щит Барсина невидим, имеет отчасти мифическую природу и защищает не только тело, но и казалось бы непокрытую голову.

Барсин берёт шею Красного в захват. Они невпопад брыкаются, не столь элегантно, как раньше. В Красного словно вселился демон, но Барсин, откровенно говоря, пришёл подготовленным. Ещё несколько движений — и Красный обезоружен, повален на пол, оглушён и выведен из строя.

Барсин оценивает ситуацию. За всю его жизнь таких схваток, где на кону стояла бы жизнь, по-прежнему не наберётся и десятка. Эта стычка — где-то в середине общего зачёта. Вся активность уместилась в пятнадцать секунд, оба противника совершили ошибки. Есть чему поучиться.

— Тогда часть с представлениями я пропущу, — говорит он Красному. — Распространение через стриминг — это новый подход. Такого мы раньше не видели. По сравнению со стандартной моделью, где книга по самопомощи да огороженный лагерь — очень эффективно. Один балл за оригинальность, из десяти. Но мы это предсказали несколько десятков лет назад, процедуры по сдерживанию уже заготовлены. В стриминговых сервисах сидят наши люди. Как раз сейчас тебе блокируют аккаунт. И через твои же каналы распространяют коды вакцинации.

Барсин пытается привести рубашку в порядок. Нет, не выйдет. Ну и ладно.

— Но ты у нас источник, — говорит он. — Обычный код вакцинации тут как об стенку горох. Без физического вмешательства не обойтись.

Он лезет в карман пиджака — рядом в кобуре лежит вполне пригодный к стрельбе пистолет, который он для этой стычки решил не доставать — и вытаскивает прибор, очень похожий на офтальмоскоп. Становится на колено, оттягивает правое веко Красного и наставляет инструмент на глаз. Белое пятно света заливает всё глазное яблоко, не даёт веку закрыться. Почти все мышцы в теле Красного деревенеют, не давая ему и шанса подняться с пола. Зубы парня сжимаются.

— Этот человек ни в чём не виноват, — обращается Барсин к Красному. — Того, что ты сотворило с ним, никто не заслужил. Отпусти его и навсегда оставь эту реальность.

— Кто. Ты. Блядь. Такой? — выдавливает Красный сквозь стиснутые зубы.

— Ладно.

Барсин жмёт ещё кнопку, и белое пятно света превращается в сложную красно-синюю звёздчатую спираль. Раздаётся треск, словно от выламываемых рёбер. Юноша кричит, но голос не похож на красного. От гнева и беспомощности кричит всё тело, так громко, как для него вообще возможно. Нутряной крик рвётся наружу и не затихает, пока в лёгких не кончается воздух. Резкий вдох — и новый крик, спина выгнута, пальцы скребут по полу. Набрав полные лёгкие в третий раз, он переходит на всхлипывающий вой.

— Господи Иисусе, не отправляй меня обратно. Пожалуйста.

— Всё в порядке. Не отправлю.

— Не отправляй обратно. Я ничего не вижу. Кто здесь?

— Ничего, зрение вернётся. Меня зовут Джордж. А тебя?

— Это яма, — кашляет юноша, — и чем дальше, тем хуже. Нет конца. Дна нет. — Юноша бормочет что-то невнятное и затихает. Его невидящий взгляд бегает туда-сюда.

— Ты сейчас в очень, очень нехорошем положении, — говорит Барсин.

Юноша пылко соглашается.

— Что-то пошло не так, — объясняет Барсин. — И эта штука, та самая жуть, которая пошла не так тебя нашла, умыкнула и заменила. Сейчас она здесь, носит твою кожу как перчатку, ходит твоими ногами, говорит твоим ртом. И плодится. Кошмар, который ты видел, сейчас испытывает сотня тысяч человек. Это плохие новости. Хорошие — в том, что мы тебя поймали. А я тебя до сих пор там вижу. Велика вероятность, чтоб мы сможем достать тебя наружу.

— «Велика вероятность»? — Парень делает два вдоха. — Если не можете… — торопливо начинает он.

— Сосредоточься на красно-синей спирали, — говорит Барсин. Всё это время прибор оставался направлен юноше в глаз.

— На чём? Не вижу ничего.

— Это потому что ты уже не связан со зрительным нервом. Но твой разум заперт внутри чего-то, что связано. Ты не видишь спирали, но каким-то образом знаешь, на что она похожа. Чувствуешь её форму, как узор, нарисованный теплом на тыльной стороне ладони.

Речь Барсина замедляется, входит в завораживающий ритм.

— Спиральная идея входит внутрь. Распространяется и процветает. Всё больше места занимает собой. Чем больше ты думаешь о спирали, тем яснее понимаешь, что невозможно думать ни о чём, помимо спирали.

Юноше, похоже, нечем ответить. Его дыхание выравнивается.

— Твои мысли замедляются, — продолжает Барсин. — И спирали заполняют тебя рекурсивно, словно ледяные кристаллы, пока не станешь совершенно неподвижен. Твой мозг знает, что его травят. Пусть даже ты сейчас незрячий, рефлекс велит тебе отвернуться или перекрыть то, что ты видишь. Достаточно долгое воздействие окажется смертельным.

Повисает тяжкое молчание; Барсин, не отвлекаясь ни на что, светит ядовитым светом в зрачок юноши, разглядывает ярко освещённый глаз, отслеживает изменения зрачкового рефлекса и ждёт появления характерного признака. Это не точная наука, кое в чём приходится полагаться на чутьё. Он ждёт до тех пор, пока не убеждается однозначно. Наконец, отпускает кнопку на приборе, и тот гаснет.

Юноша совсем затих и лежит без движения.

* * *

Барсин поднимается, скрипнув коленями. Вздыхает, расслабляется. Напряжение в плечах отчасти уходит. Он убирает офтальмоскоп.

— Это можно считать меметической химиотерапией, — говорит он, ни к кому, по сути, не обращаясь, лишь бы заполнить мёртвую тишину. Юноша сейчас слышит только розовый шум. — Спиральный символ — примитивная отрава, действующая через восприятие. Долгое воздействие смертельно. Но от воздействия, которое тебя едва не погубит, можно оправиться. Ты оправишься от этого яда, а вот Красного он прикончит. Ты выживешь, а Красный — нет. Потому что ты, друг мой — разумная и творческая личность, а Красный…

Он вспоминает инструктаж, всё, что ему рассказали о явлении Зелени, думает о том, как сейчас в облаке Зелени мучаются в бреду сотня тысяч людей. По всей планете. Ему показали несколько фотографий того, что творится в домах, которые заняли мерзостные послания Красного. Дали послушать строго отмеренное количество донельзя зацензуренных звукозаписей.

Как его всегда учили, бесстрастному человеку легче принять правильное решение. Но оставаться бесстрастным в иные дни сложнее, чем обычно.

— …просто мудак.

Какое-то время Барсин шатается по комнате, разглядывает компьютерное «железо». Ничего особенного нет, зато нашлась подставка для паяльника. Ещё в комнате обнаружилась узкая раскладушка и потрёпанный спальный мешок на ней. Он скидывает мешок и укладывает парня на кровать, как выздоравливающего. Раздёргивает занавески. На дворе до одури солнечно, и солнце светит прямо в это окно.

Наконец, Барсин оттаскивает в дальний угол кресло и садится там так, чтобы видеть пациента. Вынимает табельный Фондовский телефон вместе со спутанным клубком дешёвых наушников и принимается их распутывать.

Он продолжает говорить и постепенно расслабляется. Не то чтобы кто-то его слушал.

— По сути, мне вообще не было смысла сюда приходить. Если появляется что-то вроде Зелени, физическое вмешательство можно провести по-разному. Знаешь, какой у нас изначально был план, когда мы про тебя узнали? Садануть лазером в затылок со спутника. Это, друг мой, нам по силам. Иногда. От твоего дома останется круг сгоревших деревяшек, а в центре — ты, как печёная картошечка в костре. Такая у нас актуальная методика работы с заразными меметическими аномалиями с единичным источником. Работаем с почтительного расстояния, как можно дальше от аномалии, глазом не моргнув и чувств лишних не испытывая, и чёрт бы с ними, с подробностями. Жёстко. Безразлично. Очень дорого с точки зрения техобслуживания лазерного спутника. Себе мы говорим, что это эффективно. Может, так оно и есть. Мне знать по должности не положено. И допуска к статистике у меня нет.

— Но я знаю то, что всегда можно поступить лучше. Я просмотрел карточку, посмотрел на тебя, и… подумал наперёд. Честно, в общем и целом я — человек маленький, но я поднялся на весьма серьёзном собрании, среди людей, к которым мне не положено обращаться по должности, и я им сказал — цитата не дословная — «В центре всего этого — парнишка, который ни в чём не виноват. Он этого не заслужил. Для приличия стоит хотя бы попробовать».

По комнате пробегает тень. Барсин быстро оглядывается, но что бы её ни отбрасывало, его уже нет. Барсин об этом не задумывается.

— А ещё я сказал: «Если получится, сэкономит вам чемодан денег». Думаю, тогда-то они и заинтересовались. Но мне дали добро. И вот я здесь. Пытаюсь спасти тебе жизнь по-трудному, вместо того, чтобы распылять её на атомы. Наверное, займёт целый день. Часов шесть, может десять. Не волнуйся, у меня есть подкасты.

Он наконец-то распутывает наушники и втыкает один в левое ухо.

— Как же тебя там, наверное, не любят, — говорит Красный.

Блин.

Барсин выхватывает пистолет. Поздно. Само собой, сейчас никто не должен был быть в состоянии говорить, но запаздывает он потому, что замечание бьёт в цель. Оно не должно было его задеть, но в словах скрывается острая и горькая правда. Честно говоря, идея всем пришлась не по душе. Барсин повторял её раз за разом, всё более громко, всё более высокопоставленным руководителям Фонда — что лучше переговорить, чем драться. Раз за разом его игнорировали. Вчера, ему разрешили попробовать, но разрешили с неохотой. Поэтому его и кольнула чёрная подозрительность — а может, они знали? Может, они… послали его на убой?

Не послали. Само собой, не послали. Но уже поздно. Пока он лихорадочно вытаскивает пистолет, Красный успевает сесть на раскладушке, ухмыльнуться, как кукла чревовещателя, и повернуть голову в сторону Барсина. Их взгляды встречаются, и на этот раз глаза Красного открыты полностью, так, чтобы Барсину была видна другая сторона. Зелень понимания выхлёстывает на Барсина из ямы и закрепляется внутри черепа на затылке.

Он инстинктивно отшатывается и прикрывает глаза, разрывая контакт. Теряет равновесие, падает в угол через кресло, спиной вперёд. Его оранжевый кристаллический щит мерцает, охваченный своего рода паникой из-за того, что его сейчас пробило. Время от времени он становится непроницаемым, не давая Барсину сделать очередной судорожный вдох. Потом резко отключается и гаснет.

Барсину не хватает опыта, чтобы полностью понять комплекс идей, под который он только что попал. Он прошёл базовый курс практической меметики; может применять спиральное средство и несколько других, может защититься от некоторых атак, которые свалили бы обычного человека, как карточный домик. Но он именно практик начального уровня, не специалист и не учёный. Осознать всю полноту Зелени ему не по силам. Он чувствует себя как один из тех, кого облучил Луи Злотин, свидетелей надкритического состояния Заряда-демона. Он знает, что он уже покойник. Единственный вопрос — в том, сколько же ему осталось.

Красный скидывает ноги с кровати и поднимается, не сводя оскала с Барсина.

— Красно-синий крутящийся огонёк. Ты насколько вообще отсталый?

Он словно разрастается, уходит назад в пространство, оставляя вместо себя дыру в форме человека. Барсин понимает, что не может выйти из угла. Его словно прижало. По рукам расползается покалывание, как от статического электричества.

Теперь он понимает свою ошибку. С тем же успехом можно было пытаться отравить океан. Он видит всё целиком. То, как извращённо Красный видит устройство мира, его непомерные, злобные перспективы. Гниль повсюду. Те сто тысяч заражённых — это первая ласточка. Споры незаметно разрастаются в каждом аспекте реальности — в лёгких людей, в их умах, в их словах, в почве, в небе. Личинки, раковые опухоли и звёздные сигналы. Как в принципе можно таким образом мыслить? Как можно хотеть этого?

— Ты…

Барсин уже не видит различия между Красным и тем, кем был изначальный человек. Спасать некого. Это — чёртова уловка.

И это было сделано по доброй воле.

— Это ведь ты натворил? — выдавливает он. — Оно тебя не выдернуло. Ты его сам пригласил. Разрубил свою душу напополам и преподнёс этому половинки, просто так, без причины? Ты влез на передний край чего-то невообразимого. Ты и представить не можешь, как это плохо кончится. Ты сам себя погубил.

Красный надвигается на него.

Пистолет. Разум Барсина распадается на части, но успевает выдать это слово. Пистолет.

Оружие лежит на полу между ними, блестит в оранжевом свете, льющемся из окна. Барсин борется с собой, одерживает верх, бросается к пистолету — и лишь тогда обнаруживает, что ползучее онемение в конечностях не просто действует на ладони, оно действует на его способность воспринимать их. Он не знает, что это — слабое антимеметическое помутнение; ему лишь понятно, что на руке у него культя. На обеих руках. Нечем взять оружие. Можно лишь гонять пистолет по полу. Он отчаянно, беспомощно кричит. Красный смеётся, не удосужившись даже отбросить пистолет в сторону пинком.

— Фонд тебя остановит, — с силой, как молитву, произносит Барсин.

Красный слегка склоняет голову, как будто уже где-то слышал слово «Фонд».

— Они все такие же слабые, как ты?

Он сосредотачивается.

Понимание тянется в обе стороны. Барсин смутно понимает, что стоит за Красным, а следовательно и Красный в свою очередь понимает, что стоит за Барсином. Красный воспринимает структуру того руководства, которое и отправило Барсина в эту отвратную конуру. Красный видит тени «людей, которые сидят в стриминговых сервисах», видит мобильные опергруппы, о которых Барсин не знает. Они затаились за периметром участка и ждут приказа выдвигаться, но приказа не будет. Красный видит четыре-пять «жестоких» и «безразличных» людей в костюмах, которые возглавляют эту операцию, сплетают её воедино. Один из них рассеянно вертит в руках брелок управления лазерным ударом, крутит на костяшке большого пальца, иногда роняет.

Это — максимум, куда Красный может зайти в его инфопространстве. Это — все люди, которые знают про него, про Красного. Это — список тех, кого предстоит ликвидировать.

Солнце снова заслоняет тень, та же самая, что и в прошлый раз, но задерживается подольше. Красный выглядывает в окно, сдержанно кивает и тень удаляется.

Барсин обваливается набок, омертвевший уже до плеч. Понимая, что любое слово может стать для него последним, он говорит:

— Ты думаешь, что ты — главный. Но оно и тебя убьёт. Мы можем тебя вызволить. Ты можешь помочь нам сдержать его.

Красный, не переставая скалиться, садится на корточки.

— Посмотри на меня. Посмотри.

Барсин смотрит. Не может не смотреть. Больно. Красный произносит одно слово, громко и внятно:

— Нет.

— З…зайин. Три четыре шесть. Самех шин, — шепчет Барсин.

— Чего? — моргает Красный.

Что-то бибикает.

— Зваэ-зда, — говорит Барсин. — Зваэ-зда.

— Блин.

Красный осматривается, неожиданно всерьёз встревожившись. Телефон. Он не уследил за телефоном Барсина. Тот отыскивается под кроватью. Красный поднимает его. На экране — интерфейс аутентификации по голосу, и она почти пройдена.

— Стоп. Отмена. Отбой.

Ничего не происходит. Не тот голос. Он выпускает телефон из рук и хватается за пистолет.

— Зэлочи анэора. Огонь, — говорит Барсин.

Красный всаживает в телефон пулю. И ещё одну — в череп Барсина.

Поднимает взгляд к потолку, по-прежнему в тревоге. И ждёт.

Но больше ничего не происходит.

### Незапамятник

— Мисс Уилер! Мисс Уилер!

Мэрион Уилер только что закончила плановый осмотр SCP-8473 и собирается выйти покурить. За дверями камеры содержания SCP-8473 к ней кто-то подбегает. Уилер узнаёт д-ра Эли Морено, которая вступила в отдел антимеметики всего полгода назад и сейчас проходит стажировку в экспедиционных исследованиях.

— Доктор Морено. Чем могу помочь?

— Гм, — Морено нервно переплетает пальцы. Она выше Уилер на целую голову и вдвое моложе, волосы взъерошены, на глазах — толстенные очки. Ей не хватает опыта. Но ума ей не занимать, и она очень быстро учится. Через год она станет одной из лучших в отделе, если не в истории отдела, и Уилер ждёт этого с нетерпением. Компетентные люди нравятся ей едва ли не больше всего другого.

Но пауза затягивается и день обретения компетентности кажется далёким.

— Д-р Морено, обычно я ожидаю от своих сотрудников более быстрого перехода к делу.

— Там… в лесу за Зоной есть глыба, — выпаливает Морено. Монументальная. Она как небоскрёб, заслоняет солнце. Вы в курсе, о чём я говорю?

— Да.

— Но я никогда раньше её не видела. Я не понимаю, как так может быть, что я её не видела. Тень от глыбы накрывает всю Зону. В смысле… она всегда там была?

— Да.

— Это из-за того…

— …что сегодня утром вы приняли свою первую ежедневную дозу мнестиков для оперативной работы, да.

Морено кажется встревоженной.

— Оно так и устроено? Такая громадина может быть на самом виду, и мы просто её не увидим?

— Ага, — Уилер глядит на часы и переставляет в уме расписание на день. Продлить «перекур» до конца обеда. Плановый осмотр SCP-3125 произвести в срок. Списки на повышение посмотреть после спортзала, а не до. Поужинать… такими темпами не придётся…/

Морено душат незаданные вопросы, но в конце концов один из них вырывается наружу.

— Что это такое?

Уилер делает жест влево, вдоль коридора, указывая, что сейчас она пойдёт туда и Морено следует пойти с ней.

— Я покажу.

* * *

По базе объект проходит как SCP-9429. Морено эту карточку не читала, поскольку не имеет допуска.

Это цельный монолит тёмного базальта, размером 91 на 91 на 147 метров, с вертикальными гранями. Он стоит под небольшим углом и слегка наклонён в сторону севера. Ровные углы чётко указывают на то, что камень рукотворный и был когда-то вырезан. Он возвышается над лесом к востоку от Зоны 41, и, если смотреть из окна главного корпуса, его высотное преимущество почти абсолютно. По объёму он гораздо больше самой Зоны, даже с учётом подземных помещений. Он доминирует и подавляет. Его абсолютно невозможно проглядеть. Мысль о том, что можно в течение сколько-либо долгого времени не замечать эту глыбу, изрядно выбивает из равновесия, и Уилер это признаёт.

Уилер ведёт Морено по короткой лесной тропинке в сторону камня, потом — направо, под его тень, огибая периметр глыбы. На улице моросит, дождь капает с верха монолита и с веток хвойных деревьев, которые растут поблизости. Дождь создаёт постоянный белый шум, приглушая прочие звуки.

— Его окружает слабый антимеметический эффект, — объясняет Уилер, ведя Морено по тропинке. — Для большинства людей он, по сути, невидим. Уверена, вы взбирались на некоторые здешние холмы. С них камень тоже должен был быть чётко виден, но вы смотрели куда угодно, но не на него. Это в порядке вещей. Есть связанный с этим эффект, который вычищает воспоминания у тех, кто отдаляется от камня, посетив его. Этот эффект гораздо сильнее, пересилит и ваш набор мнестиков, и мой.

— То есть мы это всё забудем?

Уилер в ответ демонстрирует потёртый блокнотик и дешёвую синюю ручку. Морено понимает; у неё с собой тоже есть блокнот и ручка. Подавление информации — дело тонкое. Иногда из области, в которой подавляются воспоминания, цифровые данные, радиосигналы и даже слышимый звук, может выбраться простая записка. Многие оперативники отдела антимеметики держат при себе не только табельные телефоны-«кирпичики», но и кассетные диктофоны, ноутбуки, рации, полароиды…

Хотя Морено не ожидала, что ей сегодня понадобится что-нибудь такое.

— Конечно, — продолжает Уилер, — один из побочных эффектов заключается в том, что я не точно помню дорогу. Думаю, можно было бы поставить указатели, но почему-то их пока так и не поставили… сами понимаете, не из-за антимеметических свойств, банальная лень. А, вот и путь наверх.

В грани камня виден проход. По сути это не проход, а невероятно глубокая борозда, идущая от верха глыбы к её основанию. Видны ступеньки и кусочек закрытого облаками неба над ними. Уилер начинает подниматься, Морено идёт следом. Несколько минут они идут молча. Морено время от времени останавливается, делает запись-другую, сутулясь над блокнотом, чтобы прикрыть его от дождя. А потом догоняет Уилер, которая шагает целенаправленно и безразлично.

Морено теряет было счёт ступенькам, как вскоре борозда сворачивает налево под прямым углом и идёт дальше вверх. Уилер останавливается, глядя на Морено сверху вниз, и решает устроить блиц-опрос.

— Что успели понять?

— Что это за место? — спрашивает Морено.

— Вы мне скажите.

— Гм, — Морено медлит, не понимая, к чему Уилер завела этот разговор. — Ладно. С геологической точки зрения этому камню здесь не место. Поначалу я думала, что раньше здесь была гора, которую люди обтесали до такой формы. Но сам камень неправильный. Отличается от того, что бывает здесь в горах и холмах. Чтобы найти похожий базальт, надо проехать километров пятьсот как минимум. Следовательно, его где-то выкопали, возможно, обтесали на месте и доставили сюда.

Уилер ничего не говорит, но по её виду ясно, что Морено на правильном пути.

— А это невозможно, — продолжает та. — Камень монолитный. Судя по размерам и плотности, масса должна быть за три миллиона тонн. В нынешнем виде, после обтёсывания. А это невыполнимо. Человеческая цивилизация не в состоянии перемещать предметы такого размера, не деля их на части. Нет такой технологии.

— Верно.

— Так как он сюда попал?

— Хороший вопрос.

Морено выжидает. У неё нет ответа на этот вопрос, так что она ждёт, пока Уилер даст ей этот ответ.

Но та не отвечает.

— Что ещё?

— …Он покрыт гравировкой, — говорит Морено, показывая на стены длинного пролёта. — С помощью инструментов. И я заметила, что внешние грани тоже ею покрыты. Сильно сказалась эрозия, но местами под налётом биологической гадости виден очень чёткий, повторяющийся узор. Вот, как здесь, видите? Крохотные вертикальные прямоугольники. Как… как прямоугольный курсор на старом компьютерном терминале.


█ █ █ █ █ █ █ █ █ █ █ █ █ █ █

█ █ █ █ █ █ █ █ █ █ █ █ █ █ █

█ █ █ █ █ █ █ █ █ █ █ █ █ █ █


— Или как символ «надгробия» в типографии, — предлагает Уилер.

Это заставляет Морено сморгнуть.

— … Да. Узор равномерный. Работа очень тонкая, для этого нужны весьма качественные инструменты, даже по современным меркам. Думаю, узор должен был покрывать всю внешнюю поверхность камня. А если это так, то с такими крохотными блоками и таким громадным камнем их изначально должно было быть несколько сотен миллионов.

— Верно, — повторяется Уилер. — Что-нибудь ещё?

Морено на минуту задумывается. Она поднимает голову, глядит на дождь и проникается атмосферой, исходящей от камня — хотя ей кажется, ему бы больше подошло название «памятник». Одиночество, безмолвие, запустение, благоговение… внушительность. И немного страха. Хотя, несмотря, на пугающую атмосферу, она не чувствует опасности. Не ощущает угроз.

— Мы считали себя культурой, которая многого достигла, — произносит она вслух.

Уилер слышит эту фразу, но не спешит уточнять. Судя по её виду, она довольна ответом. Она разворачивается и продолжает шагать вверх; Морено следует за ней.

Проход делает ещё несколько поворотов, образуя неровную ломаную линию. Морено больше не делает записей. К тому моменту, когда они добираются до верха, её колени уже готовы взорваться.

Моргая, они выходят на свет, на слегка скошенное плато, омываемое дождём и обдуваемое ветрами. Верхняя грань монолита тоже покрыта крохотными значками-надгробиями. До краёв камня довольно далеко, но они никак не отмечены — тёмно-серая поверхность просто обрывается, горизонта за ней не видно. От этого у Морено кружится голова, особенно с учётом того, что поверхность наклонена в одну сторону, а покрытый значками базальт стал скользким от дождя и намокает всё сильнее.

Поблизости под навесом сгрудились массивные модули фондовского научного оборудования во всепогодном исполнении. Стоит стол, на нём — видавший виды терминал. Сейчас он выключен. Чуть подальше — дизельный генератор.

Уилер не глядит на оборудование и направляется в другую сторону, не глядя на Морено. Она смотрит на небо и поигрывает зажигалкой, хотя ничего и не пытается зажечь. На самом деле зажигалка — крохотная пропановая горелка для поджига газовых плит, предсмертный подарок матери. Уилер этого уже не помнит.

Морено некоторое время ждёт, прижимает руки к груди, пытаясь согреться, и постепенно промокает. Она не идёт под навес, потому что туда не пошла Уилер. Она чувствует, что сейчас что-то произойдёт. Обычно Уилер ведёт себя уравновешенно и не выдаёт своих эмоций, но сейчас она кажется насторожённой, даже немного на взводе. Уилер пристально глядит на огонёк зажигалки и избегает смотреть Морено в глаза, как будто не хочет переходить к следующему пункту повестки дня. Что бы это могло быть? Вводная лекция? Инициация? Неуставщина?

И что она там говорила насчёт перехода к сути вопроса?

— Это памятник, — заявляет Морено.

— Хмх.

Уилер щелчком закрывает зажигалку и отправляет её в карман. Морено удалось произвести на неё впечатление. Хотя и не слишком сильное.

— Правильно. Хотя конечно, я это сказала почти открытым текстом, когда упомянула про надгробия…

— Сколько на свете было антимеметических войн?

Теперь её проняло.

— Блин. Хотела, называется, понагнетать. Тебе кто-то сказал? Читала карточку?

— Гм, нет. Серьёзно, я никогда раньше не видела этого места, — отвечает Морено, старательно разглядывая носки своей обуви. — Просто старалась догадаться.

— У тебя пристыжённый вид, — говорит Уилер. — Тебе стыдно, что ты дошла до верного ответа на полчаса раньше, чем я ожидала, и тем выставила меня в дурном свете. Так? Эли, посмотри на меня.

Та смотрит.

— Продолжай действовать с той же эффективностью. Не сбавляй темпа ни ради меня, ни ради кого другого. Это важно.

— А расскажете мне, зачем мы здесь? — спрашивает Морено, надеясь, что больше об этом спрашивать не придётся. А в её мозгу набирает обороты смертельная цепь логических построений.

* * *

— Проблема в том, — начинает Уилер, — что все до единого люди на свете, которым доступны качественные мнестики, работают здесь и под моим началом. А в отделе отчаянно не хватает людей. Если считать нас двоих, то в отделе сорок человек, а сорок пар глаз — это слишком мало. За всем миром не уследить. Та его доля, на которую люди даже толком не посмотрели, возмутительно высока. А это создаёт невероятные помехи для всех видов антимеметических исследований. Антимеметическая биология, антимеметическая палеонтология, антимеметическая космология, антимеметическая археология… Эти дисциплины, все до одной, практически не развиты. Они буксуют.

— Но всё же мы видели города этой культуры. Один или два сохранились. Нам просто фартануло их найти. Исследователь отдела уходит в отпуск, едет по Неваде, пока доза ещё действует… видит что-то на горизонте. Такого сорта везение. Города лежат в руинах и покрыты сильным антимеметическим воздействием, из-за которого даже нам почти невозможно их изучать. Простые и крупные вещи, вроде этого камня, сохранились лучше, но даже так… Мы считаем, что этот камень — одна из последних вещей, которые они сделали, прежде чем кануть в Лету.

— Это были люди. Вероятно, гораздо более продвинутые в технологическом плане, чем мы. Они жили десятки тысяч лет назад, если не сотни, нельзя сказать наверняка. Сложно понять, что же на самом деле с ними произошло, потому что весь их культурный мемокомплекс был необратимо поражён. Их фундаментальные культурные концепции, всё то, что они творили, что ценили и отстаивали, больше нельзя узнать и нельзя распространить.

— Мы считаем, что в их культуру пробралась идея, от которой у них не было адаптационных механизмов защиты. Комплекс идей. Мемоплектический[3] сценарий конца света класса «Кетер».

Уилер берёт паузу и некоторое время слышен только стук капель дождя.

— … И мы просто забыли? — спрашивает Морено. — Все остальные. Те, кто пережил Войну и образовал современное человечество. Вы, я, все прочие. Что, просто отвели взгляд? Отошли в сторонку и стали жить дальше?

— Да.

Морено теряет равновесие, на короткое время поддавшись приступу головокружения.

— Умерли сотни миллионов людей, а мы просто забыли? Это вы хотели мне показать? Может, мне это и в блокнот записать?

— Да, — отвечает Уилер. — Запиши. Это — первое, что ты выучила сегодня. Люди способны забыть что угодно. Кое-что забыть — нормально, мы всё же смертны и не безграничны. Но некоторые вещи необходимо помнить. Важно, чтобы мы помнили. Запиши себе что-нибудь такое, чтобы это заставило тебя вспомнить.

Морено кивает. Дождь поливает вовсю, так что она уходит под навес и кладёт блокнот на стол. Несколько капель всё равно попадают на страницы. Какое-то время она быстро и сосредоточенно пишет. Получается спешный и недоделанный набросок, некоторые части оказываются перечёркнуты. Морено гадает, как отреагирует, впервые прочитав этот текст.

Через некоторое время к ней под навес приходит Уилер.

Глядя на записи, Морено спрашивает её, словно и не знает ответ заранее:

— А что во-вторых?

— Возможно, что в их культуре был эквивалент нашего Фонда. У них мог быть и свой отдел антимеметики. Если так, то их Фонд и их отдел антимеметики не справились с задачей.

— Реальность большая. Фонд тоже большой. Кетеров полно, сценариев класса «Кетер» — тоже. Может оказаться, что конец света будет заботой уже другого отдела. И да, мы наняли тебя в немалой степени ради обычных исследований. Работа в лаборатории, безопаснее не бывает. И да, прошли уже тысячи лет, и может статься, ещё тысячи лет у нас впереди.

— А может их у нас нет. Может оказаться, что эта задача ляжет на нас. Отвечая на твой первый вопрос — об одной антимеметической войне нам точно известно. Могут быть и другие, о которых нам неизвестно. А ещё одна, безусловно, надвигается.

Морено не отвечает. Кажется, что она в смятении и пала духом. Совершенно оправданная реакция, Уилер с ней знакома. И вправду, это — часть вводного курса для каждого нового оперативника отдела антимеметики. С масштабом ответственности нелегко справиться. Так и должно быть.

— Добро пожаловать в отдел антимеметики, — заявляет Уилер. — Сегодня — твой первый день.

* * *

Морено пишет ещё какое-то время. Уилер молча ждёт. Дождь всё льёт и льёт.

— Но что это было? — спрашивает Морено. — Что за идея?

— SCP-9429-A, — говорит Уилер. — Мемокомплекс мы выделили в семидесятых годах. Плита с ним лежит в камере «Вегас», второй подуровень. Сейчас он почти безвреден. Он настолько чужд современным людям культурно, что его почти невозможно разобрать. Считай, как египетские иероглифы. Будет время — покажу.

— Я умею читать египетские иероглифы, — говорит Морено. — Хотите сказать, он не может вернуться?

— В таком виде — крайне маловероятно.

Морено указывает куда-то вдаль, в небо.

Уилер смотрит. Там ничего нет. Просто дождь и сплошные облака.

— Что ты видишь? Под сильными дозами мнестиков некоторые говорят, что видят тут призраков. Даже есть предположительные записи бесед. Мне кажется, сомнительной достоверности…

— Эм. На призрака не похоже. Выглядит как… отощавший… кайдзю. Монстр. Колонна из пауков. Выше этого камня, как минимум раза в два. Он идёт сюда. Это нормально?

— Нет, — просчитывает варианты Уилер.

— Что это такое?

— Не знаю.

— Это не для того, чтобы новичка ещё помучить?

— Эли, нет, честное слово, я никогда не стану тебе врать.

Вероятность того, что сущность такой величины, скрытая антимеметическим камуфляжем, будет благонамеренной, практически равна нулю. Нужна подмога. Уилер смотрит на телефон, тот вне зоны действия. Проверять телефон Морено бесполезно, это уже понятно. Единственный вариант донести информацию за пределы камня — в письменном виде. Запустить с края в лес бумажный самолётик?

— Оно наклоняется. По-моему, оно смотрит на меня, — говорит Морено, постепенно опуская направленный в небо взгляд. В струях дождя даже нет никакого пробела, который Уилер могла бы разглядеть. — У него громадная голова, метров десять в поперечнике. На ней… членистые ножки и хватательные конечности, повсюду. Десятки глаз, некоторые ослеплены. Кто-то едет на нём верхом.

— Что? Опиши всадника.

— Мужчина, европеоид, возрастом чуть больше двадцати лет, худой. Джинсы, кроссовки, грязные каштановые волосы, давно не стрижен. Есть пулевые ранения. Он истекает кровью, но, похоже, не замечает. Ранен в печень и в горло, чуть выше ключицы. Улыбается. Он… Он говорит «Нет. Этого никогда не было».

Долю секунды Уилер гадает, что это за раны — детали образа для пущего устрашения, или же у мужчины есть какая-то настолько мощная антимеметическая сила, чтобы игнорировать смертельные раны. И если второе, то кто нанёс ему эти раны. Но есть и более срочные вопросы.

— Он тебя видит?

— Да.

— Он меня видит? Слышит?

Морено стоит, как вкопанная, и на её лице появляется выражение неподдельного страха.

— Он хочет узнать, с кем я разговариваю.

— Не говори ему. Даже не смотри на меня. Информация о нас не поступает к нему, поняла?

Уилер вытаскивает рацию, включает маяк аварийного вещания и изо всех сил швыряет его в сторону главного здания Зоны 41. Если повезёт, рация упадёт в лесу за пределами зоны подавления SCP-9429, не разобьётся и вызовет на помощь мобильную опергруппу.

— Спроси, кто он такой.

Морено стоит, не шевелясь, вытянув руки по швам.

— Кто ты такой? Он говорит… говорит, что он почти закончил. Говорит, что убьёт меня.

— Хрен там. Эли, слушай. Сейчас делаем ноги. Обратно по лестнице. Если доберёмся до периметра камня, он вычистит нам память.

— Не могу пошевелиться.

Уилер дёргает Морено за руку. С места не сдвинуть.

— Переставляй ноги!

— Оно меня держит. — Глаза Морено стекленеют, дыхание учащается.

Уилер пытается анализировать ситуацию отстранённо. Ни увидеть, ни потрогать паучьи лапы нельзя. Туда же — гигантское лицо, от которого Морено не может отвести взгляд, туда же — всадник. Но она доверяет Морено в том, что они настоящие, в каком-то смысле этого слова. Мэрион хлопает рукой по бедру; конечно же, пистолета с собой нет. Безопасный объект в Зоне для безопасных, с чего бы ей быть при оружии? Хотя, если этот мифический всадник плевать хотел на пулевые ранения, пистолет бы не помог. Вариантов слишком мало. Очень хочется выругаться, и Уилер прикусывает язык.

Морено кричит.

— Эли! — вопит Уилер. — Не смотри на него! На меня смотри!

— Не могу.

— Ты сильнее.

— Не сильнее, — плачет Морено.

— Лучше тебя у нас никого нет, — говорит Уилер. — Я это не выдумываю. Ты эту штуку видишь, когда никто не видел. А значит ты умнее и сильнее. Можешь с ней бороться. Вспомни тренировки по вторжению!

— Оно так сильно нас ненавидит, — говорит Морено. — Через это мысли не пробиваются. Ничего не вижу. Пожалуйста. Пожалуйста, не надо.

Уилер отправляет её в нокаут. Она заходит Морено за спину, хватает рукой за плечо для устойчивости и бьёт кулаком за ухо. Ноги Морено подгибаются, она падает на колени, лицом вперёд. Уилер едва успевает её поймать, не даёт удариться головой о камень.

Но удар был недостаточно сильный. Морено потеряла сознание только на секунду. Она приходит в сознание и дёргается, это похоже на пробуждение от кошмара навстречу другому кошмару. Она сжимает руку Уилер. Она не в силах закричать. Её сердце перестаёт биться.

Уилер перекатывает её на спину и проводит СЛР, но без нужного оборудования вероятность заставить сердце Морено биться снова почти нулевая.

Никто не приходит. Она не добросила рацию.

Руки она опускает только через добрых пятнадцать минут.

* * *

Вскоре Уилер сидит в проходе на предпоследней ступеньке, прислонившись спиной к стене, и, прежде чем выйти из области действия SCP-9429, думает, что же, мать твою, можно записать для себя.

Что это за тварь? Морено о ней всего-навсего подумала, и та её убила. А Эли была ничем не хуже нас. Это был потолок её способностей, и их всё равно не хватило. Как можно выйти против антимеметического монстра, который ест только лучших антимеметологов?

Можно… можно попробовать создать какой-то контрмем. Но на время работы нужно изолироваться. Нужна самодостаточная, герметичная лаборатория, размером с целый город под куполом. Такие сооружал Барт Хьюз. Такая… закопана под Зоной 41.

Господи. Сколько же времени мы воюем с этой тварью?

В стороне раздаётся шуршание. Далеко вверх по лестнице стоит тот самый всадник, о котором говорила Морено. Тощий юнец со злобным оскалом и да, двумя кровоточащими ранами от пуль. Его кроссовки пропитались кровью.

— Мэрион Уилер! — обращается он к ней. — Я с тобой ещё не рассчитался за озеро.

Уилер не знает, о каком озере речь, но не открывает рта.

Всадник вытягивает руку. Из-за угла выплёскивается каскад синих, коричневых и чёрных пауков, крупных и мелких, доходит всаднику до коленей, перехлёстывает через его плечи, рвётся к Уилер. Они издают странный, органичный шорох, как мокрые листья. Наверное, их там миллионы.

Мэрион поднимается на ноги. Наверное, от пауков было бы больше толку, если бы она их хоть каплю боялась.

Дело хуже некуда. Она только что получила уйму сведений об этой сущности: что это не первая их встреча, что сущность имеет на неё зуб, что она озвучивает свои мысли через гуманоида… и что с воображением у неё туго. Но каскад паукообразных захлестнёт её уже через секунду, нет времени написать хотя бы слово. А значит, Морено погибла зря.

Она делает шаг назад и пересекает черту.

* * *

Дождь наконец-то прекращается. Уилер закуривает сигарету и направляется в сторону главного здания. Пора проводить плановый осмотр SCP-3125.

### Дело «Ненавидящий Красный»

Если бы Адам Уилер удосужился над этим поразмыслить, или если бы кто-то задал ему правильный вопрос, то он бы смог облечь в слова тот факт, что его существование ему совершенно не в радость. Покопавшись в себе, он бы выяснил, что даже и близко, по сути, не «счастлив», а в его жизни наблюдается нехватка чего-то колоссального и значительного. Но он об этом не задумывается. Между ним и этими вопросами лежит пропасть. Если смотреть объективно, научно, то его жизнь идёт замечательно. Он профессиональный скрипач и зарабатывает на жизнь любимым делом. У него есть талант, признание, интересные задачи, разнообразие, аплодисменты и средний достаток. К чему задаваться вопросами? Отчего бы ему не любить такую жизнь?

В более спокойные периоды на задворках его сознания царит серое беспокойство. Оно там, когда он просыпается утром, собирается с мыслями и идёт в душ. Оно там в глухие минуты за кулисами, когда нельзя даже достать мобильник, а можно только ждать и ждать. Оно тревожит его время от времени — словно он живёт в обширной тени какого-то облака разнообразных мыслей, которые больше не в состоянии подумать. Но всё остальное время, изо дня в день, календарь занят настолько плотно, насколько менеджер Адама может его забить. Он выступает соло и с ансамблями, делает записи в студиях, сочиняет и преподаёт. Что ни неделя, то новая задача, новый вызов. Он занимает своё время, а когда он занят, это чувство уходит.

Утром того дня, когда является వ, Адам чистит зубы. Из уголка его глаза выпадает крохотный чёрный слизняк и исчезает в отверстии раковины.

— Мпфгл?

Одной рукой он чешет глаз, другой держит истекающую пеной щётку. Смотрит на себя в зеркало повнимательнее. Так и есть — там, глубже, сидит ещё один, потолще, а хвостик торчит наружу из слёзного протока.

— Это мне без надобности, — бормочет он. Сплёвывает, полощет рот, достаёт из несессера пинцетик. Аккуратно хватает крохотный, виляющий хвостик и вытаскивает слизняка наружу. Это не больнее, чем вырвать волос из носа. Адам кидает слизняка в раковину вслед за его сородичем и смывает их вместе с остатками пасты.

Несколько долгих секунд он глядит в слив раковины. Как будто он что-то забыл. Но не может понять, что именно. Он мотает головой и идёт одеваться.

* * *

Уилер уже почти месяц колесит по гастролям с Новоанглийским Симфоническим Оркестром. Это — последний зал на маршруте, последняя ночь гастролей, и Уилер не знает, что об этом думать. Гастроли для него — возможность открыть для себя своеобразную жизнь на грани, когда можно отринуть почти все мирские заботы и просто жить от сна к поездке, от поездки — до концерта, и от концерта — до подушки. На бумаге это кажется оригинальным, но четыре недели такой жизни измотают кого угодно. На этом этапе гастролей даже у самых жизнерадостных оркестрантов начинают сдавать нервы, а гастрольный репертуар кажется приевшимся и однообразным. Давно пора что-то поменять.

Вчера вечером менеджер прислал что-то насчёт планов на будущие недели. Наверное, пора уделить им внимание.

Утренние репетиции начинаются в 11. Уилер едет в зал на такси, прихватив свой фрак и скрипку. Скрипка — семейная драгоценность, ей больше сотни лет, и когда он ездит по гастролям, то глаз с неё не сводит. (Фрак же совершенно обычный). Концертный зал находится в самом центре центра города — в мешанине путаных забитых улиц, поездка на такси превращается в тягомотину, хотя час пик уже миновал.

За дверями зала царит бедлам, но это совершенно типичный предконцертный бедлам, к которому Уилер привык за свою долгую карьеру. Он докуривает сигарету на улице и ныряет в водоворот техников, музыкантов и администраторов. Добирается до гримёрки, переодевается, достаёт и настраивает скрипку. Листает ноты сегодняшнего выступления — скорее от скуки, чем чтобы освежить память. Всю программу он уже успел зазубрить.

Есть время побездельничать, так что он листает на телефоне новостные заголовки. Набирает популярность очередной жуткий повальный заскок, который Адам совершенно не понимает. Теперь надо нарисовать вертикальный чёрный прямоугольник на стене, на зеркале или поверх какой-нибудь картинки. И что-то пропеть. Уилер не разбирает слов напева. Они на каком-то незнакомом языке. Он не певец, но исполнял произведения с текстом на латыни, немецком, греческом, французском… а у этого языка какой-то нелепый искусственный дух, словно взяли обычный английский язык и перемешали все гласные с согласными.

Репетиция проходит сносно. Уилер давно дал себе зарок не сачковать на выступлениях, и играет прилично. Но ему кажется, что изрядная часть оркестра на что-то отвлекается. Они пропускают некоторые знаки вступления. Он со значением переглядывается с дирижёром, тот отвечает раздосадованным взглядом. На обеденном перерыве, во второй половине дня, дирижёр — его зовут Луян — сообщает ему вполголоса:

— Им надо привести в порядок глаза.

Уилер не совсем понимает, о чём речь. Рефлекторно он трёт свой глаз пальцем. Утренние воспоминания пытаются пробиться на поверхность, но безуспешно.

— В смысле, лазерную коррекцию сделать?

Луян в ответ издаёт несколько непонятных звуков и убредает прочь.

* * *

Двери зала открываются, слушатели заполняют места. Как всегда, наступает недолгий момент серого безмолвия, когда Уилер ждёт, чтобы механизм оркестра пришёл в движение. Сегодня это ожидание ощущается особенно сильно, впивается глубоко. Появляется необычное желание сбежать. «Конечно» — думает он. «Можно взять и похерить всю карьеру. Скрипку в футляр и вон за дверь. Может даже такси ещё не уехало.»

Но он отгоняет эти мысли. Просто незрелая фантазия. Гастроли слишком затянулись. Ещё один концерт — и на этом всё.

Наконец — пора. Он на месте, он в своей стихии, он в свете софитов. Сегодня вечером для начала дали Шостаковича. В начале идёт сонный, завораживающий, почти чрезмерно эмоциональный ноктюрн, но вскоре концерт набирает обороты и становится энергичным, буйным, диким. Произведение не из коротких, играть утомительно и по большей части — мучительно непросто. Но сегодня он в форме. Играет почти идеально, а слушатели — которых он не видит и не слышит — похоже, благоговейно внимают.

Проходит четыре пятых произведения и словно спадает какое-то заклятие. В атмосфере зала что-то меняется. Температура в огромном помещении словно подскакивает на несколько градусов. Что гораздо заметней и тревожней — музыка за спиной Уилера сходит на нет. Останавливается и дирижёр.

Уилер в недоумении играет ещё пару секунд, повинуясь внутреннему хронометру. Но ещё через мгновение становится ясно, что что-то не так, и все, кроме него, это видят. Он украдкой поднимает взгляд от скрипки и понимает, что Луян глядит прямо на него. Более того — таращится весь оркестр, с одинаковым выражением застывшей, едва сдерживаемой яро…

Их подменили.

Оркестра больше нет. Все семьдесят музыкантов пропали. То, что заняло их место — не люди, но чужеродные существа, непропорциональные столбы розовато-коричневатой плоти. Каждый из них увенчан тяжёлой выпуклостью, испещрённой слизистыми органами чувств и растяжимыми отверстиями, а с самых макушек свисают полосы мерзкого лишайника сомнительной окраски. Они затянуты в чёрно-белую ткань причудливого покроя, который то скрывает, то подчёркивает их бугристую, непостоянную структуру тел.

От страха Уилер запинается и едва не падает со сцены в зрительный зал. Его живот скручивают рвотные позывы, но какой-то участок мозга в исступлении не поддался панике и сообщает ему: «Постой. Ничего не изменилось. Люди всегда так выглядели. Верно? Что стряслось? Что не так?»

В оцепенении он смотрит в темноту зрительного зала. Безмолвная энергия, исходившая от зрителей, поменялась. Их тоже подменили, он это знает. И знает, что его самого не подменили. Вот, что не так.

Прижимая скрипку к груди, Уилер неровным шагом проходит по сцене, мимо дирижёра, в сторону кулис. Пока он идёт, музыканты поднимаются с мест, роняя инструменты. Уилер спотыкается о пюпитр виолончелиста, но восстанавливает равновесие. Дирижёр медленно идёт за ним, остальные музыканты следуют за ним по пятам.

Уилер подходит к кулисам. Там его уже ждут двое рабочих сцены. На их лицах застыло вяло-сердитое выражение, зубы стиснуты, как и у остальных. Уилер останавливается, разворачивается на месте. Сердце бьётся так, словно вот-вот вырвется из груди.

Луян, а вернее — двуногое существо, бывшее Луяном, подходит к нему вплотную. Адам чуть выше ростом, но Луян сложен гораздо крепче. Не в силах сдвинуться с места и мыслить связно, Уилер поднимает скрипку, словно та может его защитить. Дирижёр берёт инструмент — Уилер не сопротивляется — и давит гриф ногой, буднично, словно плющит картонку, чтобы выбросить в мусор.

Уилер пятится, подняв руки. Натыкается спиной на рабочих, которые молча и аккуратно пытаются взять его за руки. Он стряхивает их, едва успевает ввинтиться между ними. Ныряет в мешанину служебных коридоров за сценой. И бежит что есть духу.

* * *

Поднявшись на четыре этажа, он находит в каком-то дальнем тусклом коридоре, где уже многие годы мало кто появлялся, туалет. Заходит туда и блюёт. От этого становится лучше. Адам полощет рот, зажигает сигарету, крохотное помещение быстро заволакивает дым. От этого тоже становится легче.

Организм сжёг весь адреналин, колени до сих пор пошатываются от того, сколько ступенек пришлось одолеть. Но похоже, за ним никто не гонится. В этот момент безопасности он задаёт себе серьёзный вопрос: «Я только что испытал приступ паники?»

Ему не доводилось испытывать приступов к паники. На таком расстоянии от сцены произошедшее кажется безумным сном, галлюцинацией, порождённой паранойей.

Но… Нет. Луян сломал ему скрипку. Это точно было, Адам помнит этот момент с пугающей ясностью. Его отношения с Луяном всегда были сугубо профессиональными, но тот был профессионалом. Испортить такой драгоценный инструмент было бы для него немыслимо — для всех в оркестре. Всё же что-то не так.

Со всеми.

Кроме него самого.

Он бросает окурок в унитаз. Цепляется за раковину, смотрит на своё отражение. Постепенно, пока его глаза фокусируются, он осознаёт с долей тревоги, что смотрит не на своё отражение. Зеркало над раковиной кто-то замалевал высоким чёрным прямоугольником, и краска сочится вниз. Прямоугольник пышет жаром, глядеть в него — словно сидеть лицом к открытой печке. И откуда-то из-за зеркала слышится негромкий механический рокот. Словно приглушённый звук работающей щеподробилки.

Адам выходит из туалета, хлопает дверью и прислоняется к стене напротив, не спуская глаз с двери, будто что-то способно оттуда выбраться и напасть на него.

Был же ещё один — вспоминает он. Ещё один такой намалёванный кирпич, на стене у него в гримёрке, прямо за креслом. Уилер ещё сидел к нему спиной. Мог заметить в зеркале в любой момент, но не замечал. И такой был не один — был ещё и в номере отеля. Нарисованный поверх картины, висевшей над кроватью. Это персонал гостиницы так постарался? Когда, зачем? Почему он вспоминает об этом только сейчас?

Вирусное видео появилось не вчера. Почему он вообще решил, что оно свежее? Оно уже несколько месяцев гуляет. Всю его сознательную жизнь. Всегда. И… в каждом зале, где они давали концерт, в каждом городе, на окнах и рекламных щитах, в комнатках и пограничных пространствах, люди рисовали эти… проходы.

В каждом видео есть и вторая половина. Теперь он это помнит. Он бездумно просматривал её, снова и снова, и ни разу не замечал. Что-то пробивается. Оно просачивалось на задворки нашего мира, всё это время, у всех на виду, а он никогда этого не замечал, а теперь оно здесь…

У него психотический срыв.

Нет, происходит совсем не это.

Что-то пытается вмешаться в ход его мыслей. Символ «кирпича» врезался в разум. Засел крепко, не извлечь. Невозможно подумать о чём-то другом.

Он глядит назад, в тот узкий коридор, откуда только что пришёл. Темнота в конце коридора — ещё один чёрный плоский прямоугольник. Оттуда слышны шаги множества людей. Они не бегут. Просто идут быстрым шагом, чтобы загнать его.

Нужно выбираться из здания. Позвать на помощь.

К служебному входу.

* * *

Мудрёным зигзагом он добирается до первого этажа. На пути никто не мешает, за служебным входом никто не следит. Адам приоткрывает дверь.

Пока шёл концерт, солнце успело зайти. За концертным залом — переулок с жёлтыми фонарями, погрузочной платформой и парой бесхозных грузовиков. Переулок выходит на главную дорогу, битком набитую стоящими машинами. Некоторые из этих машин — такси, но ни в одном нет пассажиров, и почти у всех открыты двери. По улицам бредут исполинские мрачные силуэты, такие тёмные и узкие, что Уилер их даже не замечает. Где-то вдали на той же дороге раздаётся гротескный, жуткий крик множества человеческих ртов. Но другой дороги нет.

«Оно везде» — говорит последний осколок здравого смысла. «Не только в концертном зале. Повсюду.»

Адам крадётся к главной дороге. Кто-то — очередной человек, тело которого заняли — выглядывает из-за угла, указывает на Уилера и кричит непонятные слова, подзывая остальных. Уилер замирает. Уже через секунду на него со стороны дороги надвигаются десять или одиннадцать не-людей. Двое из них несут обмякшее, изломанное тело — это человек, нормальный человек, как и он сам. Осознание шокирует Уилера. Плотная зимняя куртка их жертвы расстёгнута, верхняя одежда пропиталась красным. Когда несущие тело не-люди замечают Уилера, они резко отбрасывают человека на улицу. Тот бьётся о колесо автомобиля и оседает грудой. Падает лицом вниз, кряхтит от боли, набирает воздуха в лёгкие, издаёт нечеловеческий, болезненный крик и только потом затихает. И больше не шевелится. Не-люди не обращают на него внимания.

Уилер слышит, как за спиной распахивается дверь служебного входа. Оглянуться невозможно, не хватает храбрости.

«Так не может быть,» — говорит последний осколок. «Это возможно, да, существует то, что может сотворить с миром подобное. Но так не бывает. Есть те, чей долг — защищать нас от этого. Мы должны быть под защитой.»

«Кто-то не даёт этому случиться. Кто-то встаёт на пути. В последний момент.»

Но последний момент был год назад. И она умерла.

Мэрион.

О Боже.

— Помогите, — произносит он, ни к кому не обращаясь.

В животе возникает чувство невесомости. Гравитация будто встаёт дыбом и швыряет его в протянутые руки не-людей. Ему не дают пошевелиться. Некоторое время они обсуждают, что исправлять — глаза или пальцы. Пока это не началось, он думает с надеждой: «Может, это будет получше, чем то, что сейчас».

### Ará Orún

Нет, не будет.

Они прижимают его к земле, выпрямляя его левую руку, заставляя раскрыть кулак, чтобы добраться до указательного пальца. Ужасная мысль стучится в дверь его разума, требуя, чтобы её впустили. Она дурна, форма её ужасна, огромна и покрыта ядом, он знает что, если впустит её, то она затопит всё, чем он является, заполнив его обитель до отказа грязью и битым стеклом. Она хочет утопить его в себе, он знает, что она заменит его собой. Он знает, что весь остальной мир и все окружающие его люди уже захвачены, но он держится, он упорствует до последнего, пока один из людей, прижимающих его, не достает зубило █████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████ подавляя все остальное ██████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████ Да, он говорит, да, и распахивает дверь, ████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████

███████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████

███████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████

███████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████

* * *

██████████████████████████ мир разрушен. █████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████

████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████ красивые вещи, ломая их или покрывая грязью. Находя талантливых людей, уродуя ████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████

███████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████ Мы, утопающие в వ, ведомые వ, что испускает ███████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████ Они, кто исчисляются миллиардами и ████████████████████████████████████ для двигателя ██████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████

█████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████ в центре города █████████████████████████████████████████████ где люди могут получить еду, а дверь закрывается на замок ██████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████ необратимо ███████████████████████████████████████████████████

██████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████ в целости и сохранности, под наблюдением, █████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████ это последний осколок Адама Уиллера ███████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████

██████ начинает противодействовать тому, что полагает неправильным.

█████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████

███████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████ луч сверху, узкий желтый луч тёплого солнца. Он идет на свет, ████████████████████████████████████████████████ через вершины стен. ██████████████████████████████████████████████████████████████████████████████ из города, █████████████████████████████████████████████████

█████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████

███████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████ прочь от центра. ████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████ Какая-то нить распутывается за его спиной, заражая ████████████████████████████████████████████████████

Черный слизняк выпадает из его слезного протока на асфальт и скрючивается. ████████████

* * *

Он приходит в сознание на твердом, начищенном полу в широком прохладном коридоре. Он лежит у одной из стен коридора, будто его бросили, как куклу, спиной к стене и вытянутой правой рукой, сжатой в такой крепкий кулак, что болят суставы пальцев. Он разжимает его, ловя ртом воздух. Сбитый с толку, весь ноя от боли, он перекатывается на другой бок, кладя левую руку на пол, и только тогда обнаруживает, что с ней случилось.

Он реагирует так, как и должен. Сжимая два обрубка на месте указательного и среднего пальцев, он кричит; его безнадёжный вой эхом разносится по зданию. Никто не отзывается.

Последнее, что он помнит — как играл Шостаковича. Он буквально летел, не встречая препятствий. В своей голове он слышит то, что играл, без малейшей фальши, вплоть до момента, когда память обрывается. Он не может вспомнить что было дальше. Вместо этого последний недоигранный фрагмент мелодии крутится в его голове снова и снова, внезапно обрываясь в середине и начинаясь заново через несколько секунд, как прилипчивая песня. Он не может избавиться от неё. Он — как пластинка, которую заело. Он никогда не сможет играть снова.

Он пробует поставить уцелевшие пальцы как надо. Но рука его не слушает. Он протирает глаза своей… своей целой рукой. Он плохо себя чувствует, как страдающий с похмелья, будто обезвоженный. Его рубашка куда-то пропала, а руки и грудь почти серые от грязи.

Он никогда не сможет играть снова.

Он долгое время сидит, свернувшись калачиком, будучи маленьким, несчастным и потерянным. Он знает, что в конце концов ему придется встать. И он над этим работает.

Он смотрит в конец коридора, зрение постепенно восстанавливается. Он может видеть и без очков, только если ему не надо много читать. Он в школе. Доски объявлений, шкафчики, радужный рисунок на стене. Место пустынно и тихо. Красный тусклый свет пробивается через окно в двери классной комнаты в дальней части коридора, говоря о том, что Солнце с той стороны либо встает, либо садится. Раз или два ему доводилось вести уроки музыки в школах, но эту он не не узнаёт.

С некоторым беспокойством он рассматривает свою поврежденную руку. Обрубки его пальцев бугристы и неровны, да и в общем зажили плохо. Кожа покрыта шрамами и струпьями, но швов нигде не видно. Будто пальцы были удалены очень грубо. Отломаны. Или откусаны? Его беспокоит то, что он не может вспомнить. Его память обычно такая острая и ясная. Он думает, что мыслит ясно, но когда он концентрируется и обращается к потерянным воспоминаниям, что-то в этом промежутке отталкивает его назад. Жгучий красный жар.

Ему приходит в голову, что хоть его пальцы и зажили плохо, они зажили. Они постоянно ноют, но определённо не кровоточат. Сколько времени должно было это занять?

Сколько времени он потерял?

Что, черт возьми, случилось?

Дальше по коридору, вдалеке от классов приоткрыта дверь кабинета. В нем начинает звенеть телефон.

* * *

Грязный и плохо освещенный кабинет завален документами. Два небольших стола, потертые офисные стулья. Он находит звонящий телефон и поднимает трубку.

— Алло?

— Мистер Уилер? — отвечает искусственный женский голос.

— Да, кто это?

Голос отвечает равномерным механическим тоном.

— Мистер Уилер, вы были больны в течение длительного периода времени. Скоро я буду рада ответить на все ваши вопросы. Но не сейчас. В комнате W16 есть женщина. Она умирает.

— Я… Я не доктор.

— Я знаю. Вы никак её не спасете. Тем не менее, вы должны пойти к ней. Сейчас.

— Мне кажется, я… не лучший человек для этого. Я сегодня не в лучшем месте.

— Это должны быть вы. Больше никого нет.

— …Кто она?

Пауза. Как если бы сущность на другом конце телефона не могла подобрать слова.

— …Она важна. Идите сейчас, пожалуйста. У нее не так много времени.

Уилер растерян. Кажется, у него недостаточно силы воли не делать того, что ему говорят. Других вариантов, куда пойти, у него нет. Не будь телефонная трубка проводной, он бы её взял с собой. От этого он нервничает.

— Вы будете здесь?

— Да.

Он кладет трубку рядом с телефоном и возвращается в тихий коридор. Он находит дверь с номером W16 и заглядывает через стекло в классную комнату, щурясь от тёмно-оранжевого солнечного света, который заливает ее из окон. Ему до сих пор не ясно, сумерки ли это или ранее утро. Не заметно, чтобы в классе кто-то был.

Он открывает дверь и входит внутрь. Он видит детальные, красочные биологические плакаты и демонстрации курсовых работ, столы в беспорядке, разбросанные книги и фломастеры, яркие рюкзаки. Он делает шаг или два по центральному проходу, ища глазами то, что, по его мнению, он должен видеть, оборачивается и подпрыгивает, ошеломлённый. На доске — огромный меловой рисунок, погрудный портрет женщины. Он мог поклясться, что доска была пустой, когда он вошел.

Изображение движется. Будто если бы оно рисовалось, стиралось и перерисовывалось, пять или десять раз в секунду. Женщина выглядит как его ровесница. Ее лицо обрамлено массой волос, хоть и из-за негативного цветного эффекта, получаемого белым мелом на черном фоне, трудно сказать, какого цвета должны быть ее волосы. Единственным цветным местом является толстая, ярко-синяя оправа её очков.

Она выглядит смущенной. И она, кажется, что-то говорит, и хотя звука нет, рядом с ней написано:

Адам?

— Да? — говорит он.

Она говорит:

Я всё помню

Слова стирают себя и появляются,

Я не могу забыть ни одной минуты этого

Появляется все больше строчек. Каждое новое слово, что она говорит, стирает старое.

Я знаю обо всем что он сделал

Я была слепа, а он опережал меня во всём

Я совершала ошибку за ошибкой

Он убил всех, кого я любила, кроме тебя

После этого ее губы перестают двигаться. Последняя фраза задерживается дольше, чем остальные, прежде чем исчезнуть.

Уилер тратит время, обдумывая последнее утверждение со всех сторон, пытаясь выяснить, где же оно вписывается в его жизнь, если вообще вписывается.

Он никогда не видел эту женщину раньше.

Но… правда ли это? Он изучает ее черты, снова и снова перебирая воспоминания, и он обнаруживает что-то глубокое и значимое в своем прошлом, странную встречу, о которой он не думал, казалось, сотню лет. Она! Тот раз в госпитале, помнишь? Ты повредил свою ногу, за кулисами, после концерта. Ты провёл пол ночи в отделении скорой помощи, и она была там, вы говорили. Боже. Так кто же она?

…Правительственный агент или, по крайней мере, кто-то в этой сфере. Она была нереальной. Птица совершенно не моего полёта. Крепкая, умелая, красивая, острая, как грань сапфира. Мы говорили о музыке. О саундтреках из кино, о том шлаке, который в современном телевидении сходит за научную фантастику, о Дэвиде Линче. Это было… ну, ты не знаешь, что рано, но… это было многообещающе.

Но ничего этого не было. Они залатали мою ногу, и мы никуда не ходили.

Правда?

— Мэрион, — произносит он шепотом. Он почти понял. Он поднимает руку, в страхе, словно показывая ей помолчать. — Нет. Этого не может быть…

Я отослала тебя, потому что я пыталась спасти твою жизнь

Он вспоминает. Он заново соединяет годы и годы неразрывной совместной жизни. Слишком много энергии. Она пронизывает него, яростно, будто схваченный оголенный провод, как выстрел. Он пятится назад, спотыкаясь и не веря. Он никогда не представлял, сколько он потерял.

— Нет. Нет, нет. Мэрион.

И это не помогло

— Что с тобой случилось? Я должен был быть там!

Он разрушил мир

И теперь ты живешь в Аду

— Где ты? Кто-то сказал мне, что ты умираешь…

Я уже умерла. Я — воспоминание

Но теперь воспоминание тоже умирает

Он пробрался в Рай, и теперь он разрушает его

Как Землю

— Что тебе нужно? Я остановлю его. Я помогу тебе. Я сделаю все, что смогу. Я люблю тебя.

Она ничего не отвечает.

Через мгновение или два Уилер понимает, что ее образ застыл.

Он подходит к нему и всматривается. Нерешительно, правой рукой он тянется к густому меловому оттенку ее волос и касается его одним пальцем. Он оставляет темную точку. Меловая пыль настоящая, на доске и на пальце. Она просто рисунок.

Её больше нет. Ничего больше нет.

Он падает без сознания.

* * *

Он приходит в сознание на твердом, шероховатом полу перед школьным классом. Он лежит там, будто его бросили, как куклу, с протянутой вдоль стены рукой. Он переворачивается, ловя ртом воздух и кладет другую руку на пол, тогда он понимает, что с ней случилось.

«Боже мой», — говорит он, непонимающе глядя на изуродованные обрубки. Странно, мысль о потере двух его пальцев совсем не производит ожидаемого эффекта. Будто он проснулся, уже приняв это. «Что, черт возьми, случилось?»

Он сравнивает свою левую руку с правой, которая, к счастью, нетронута. Он сгибает их, настолько синхронно, насколько может. Похоже на небольшое повреждение нервов в левой руке; ему придется поговорить со своим врачом. Но он должен быть в состоянии владеть смычком.

«Полагаю, что с этого момента я играю левой рукой», — говорит он себе. Боже. Сколько времени ему понадобится, чтобы достичь того же уровня мастерства? Прилично.

Он задумывается. Последнее, что он может вспомнить, — как он играл Шостаковича. Он буквально летел, не встречая препятствий. Он почти может слышать то, что играл, каждую ноту, вплоть до того момента, когда память внезапно обрывается. Он не может думать о том, что было дальше. Вместо этого этот последний фрагмент через несколько секунд начинается заново, вплоть до точки отсечки, и останавливается, с почти слышимым щелчком. Это прилипчивая мелодия. Он чувствует себя пластинкой, которую заело.

Поэтому он делает то, что делает всегда: напевает другую песню, чтобы вытеснить прошлую.

Он чувствует себя странно. Страдает с похмелья, от обезвоживания. Он потерял рубашку, а его руки и грудь почти серые от грязи. И курить хочется до смерти, буквально до смерти. Но он чувствует себя странно бодрым. Как будто он выздоровел от продолжительной болезни. Как будто худшее позади.

Он встает, зрение постепенно восстанавливается. Он может видеть без очков, если ему не требуется много читать. Классная комната тихая, ярко-оранжевая от Солнца, которое встает или садится. Тщательно продуманные красочные плакаты по биологии и демонстрации курсовых работ, парты в беспорядке, разбросанные книги и фломастеры, яркие рюкзаки. Пустая доска.

Раз или два ему доводилось вести уроки музыки в школах, но эту он не не узнаёт.

Дальше по коридору, вдалеке от классов приоткрыта дверь кабинета. В нем начинает звенеть телефон.

* * *

Грязный и плохо освещенный кабинет завален документами. Два небольших стола, у каждого по потертому офисному стулу.

У каждого стола есть телефон, один из которых снят с крючка. Он вешает его, подчиняясь жесткому инстинкту наводить порядок. Звонит другой телефон.

— Алло?

— Мистер Уилер? — отвечает искусственный женский голос.

— Да. Кто это?

Голос отвечает равномерным механическим тоном.

— Прежде чем мы начнем, могу я задать вам вопрос? Означает ли имя «Мэрион Хатчинсон» что-нибудь для вас?

— Не могу сказать, что означает. А должно?

Искусственный голос делает невозможным сказать, встревожен ли собеседник этим, равнодушен или рад.

— Нет. Меня зовут Ульрих. Я являюсь частью организации, которая называется Фонд. Цель Фонда состояла в том, чтобы предотвратить то, что произошло.

— А что, — спрашивает он с некоторым трепетом, — случилось?

— Мир превратился в Ад, мистер Уилер.

— Что ж. Это плохо.

Долгая пауза. Достаточно долгая, чтобы Уилер задумался, как же невероятно мягко он сейчас охарактеризовал ситуацию.

— …Да. Очень плохо. Мистер Уилер, нам нужна ваша помощь. И под «нам нужна ваша помощь», я имею в виду, что мне нужна ваша помощь. Потому что в Фонде не осталось никого, кроме меня. А у меня нет никого, кроме вас. И я умираю.

— Мне очень жаль это слышать, мисс Ульрих, — говорит Уилер. Он понимает, что говорит от чистого сердца. Он выбирает свои следующие слова с некоторой осторожностью. — Что вам нужно?

— Мне нужно, чтобы вы нашли человека по имени Бартоломью Хьюз. Пожалуйста, присаживайтесь. Я все объясню.

### Оборванные

Мэрион Уилер принимала сильные мнестики почти каждый день своей жизни. У Воинов Самосознания Мобильной Оперативной Группы ω-0, «Ará Orún» никогда не возникало сомнений в том, что в случае своей смерти она поднялась бы в ноосферу. Она стала бы Инфоморфной сущностью Бадера-Рамджина, или духовным фантомом, наделённым волей Типа VI или «призраком», или как бы она ни хотела описать свое новое «я». Затем она присоединилась бы к Небожителям и продолжила борьбу Отдела Антимеметики с более высокой позиции, вероятно, с пугающей эффективностью.

Но Уилер умерла при ужасных обстоятельствах. Мнестик класса Z, что убил ее, не только укрепил ее память; он разрушил ее способность делать еще что-либо, кроме как помнить. Она поднялась, прибыв в ноосферу на торжественное приветствие, но то, что прибыло, было идеоформой, с настолько искореженной психикой, что едва могло общаться.

После того, как её устроили с максимальным комфортом и был поставлен первоначальный диагноз, Санчес походя ляпнул, что она как «швейцарские часы, залитые клеем».

Ульрих кричала на него за эти слова, и ударила бы его за его черствость.

— Как она могла попасть на Небеса больной? — говорила она. — Разве это не Ад?

Извинение директора было насквозь официозным и фальшивым, как и всегда, когда он за что-либо извинялся.

— Через что она еще должна пройти? — говорила Ульрих. — Кто заслуживает такой жизни?

Это задело всех. Независимо от того, как близко принимаешь работу к сердцу, сложно не беспокоиться о ком-то, за кем наблюдал и кого охранял годами. Они продолжали заботиться о ней так же, как всегда, по очереди. Уилер, смутно осознавая свое состояние, инстинктивно, яростно боролась с этой проблемой как и прежде с любой другой. Она постепенно становилась более связной, но никогда больше не становилась собой. Ульрих, в свою вахту, видела, что Уилер проводила большую часть своего существования, переживая свои последние моменты жизни снова и снова. Она пересказывала, как казалось, половину разговора с самим SCP-3125, разговор, который, по словам нескольких из ω-0, они узнали из Операции Холодный Город.

— Идеи можно убить.

— Мэрион, — нежно просила Ульрих, — где Барт Хьюз? Он единственный, кто может остановить это. Мы знаем, что он жив, иначе он был бы здесь, с нами. Просто намекни. Просто подскажи. Пожалуйста.

Она пыталась. Ульрих знала, что она пытается сказать: Я не знаю. Я не могу вспомнить то, чего я никогда не знала. Но все, что она могла сказать было:

— Идеями получше.

— Продолжай тормошить ее, — сказал Санчес Ульрих, во время ее доклада. — по крайней мере, раз в смену.

— Допрос вызывает у нее серьезные страдания, — возразила Ульрих. — Мы знаем, что она ничего не знает. Жестоко продолжать пытаться. Сэр.

— SCP-3125 приближается, — ответил Санчес. — После устранения сил Отдела Антимеметики в грешном пространстве не осталось ничего, что могло бы это остановить. Наши возможности в реальном мире ничтожны, Сестра Хьюза ничего не знает, а других зацепок, кроме этой, у нас нет. Я знаю, что вы восхищаетесь Уилер больше, чем кто-либо —

«Она наставляла меня. Она заставила меня стать лучшим человеком, которым я когда-либо была. Она почтила мою память, когда я умерла. Даже моя собственная семья этого не сделала».

— Ульрих—

— Мы святые заступники! Я защищу её!

Санчес сделал паузу. Преданность Ульрих Уилер — и меньшая преданность других — слегка раздражала его. Он считал, что Уилер, несмотря на все свои навыки, …всё же не справилась с задачей. Как не справились и все остальные в отделе, только ей принадлежала сомнительная честь быть последней среди тех, кто не справился.

Но он был уязвим к тем словам, что только что произнесла Ульрих. Они зажгли в нем огонь. Видит Бог, он и сам нередко пользовался в речах тем же приёмом, добиваясь того же самого.

— Хорошо, — сказал он. — Прочесывание реальности продолжается. Есть небольшой шанс, что мы найдем что-то существенное. Несите службу, как и раньше. Никаких вопросов.

* * *

SCP-3125 воплотилось следующей зимой.

Первым действием после воплощения — или, в зависимости от степени интеллектуальных способностей, которые вы приписываете этому, первым побочным эффектом воплощения — была нейтрализация Фонда. В одночасье международный персонал из десятков тысяч человек погрузился в забвение, был поражен амнезией или упал, где стоял, от мгновенной смерти мозга. Зоны Фонда опустели, стали недоступными мертвыми территориями. Несколько аномалий в хаосе нарушили условия содержания, что привело к разрушительным последствиям; под антимеметическим давлением SCP-3125 тысячи других захлебнулись до состояния тусклой несущественности.

Конец света наступит только так, казалось, что оно заявляет, выдавливая свое утверждение во плоть реальности. Мой мир. Так, как хочу я.

SCP-3125 ранее сталкивалось с ω-0, но всегда было непонятно, сколько информации об ω-0 оно собрало между стычками. На самом деле, честно говоря, было неясно, как вообще думало SCP-3125. Его поведение было непоследовательным, непредсказуемым и пугающим; записи о его деятельности были опасными для восприятия, и тщательно анализировать их было чревато.

В конце концов, вопрос оказался чисто теоретическим. Когда появилось SCP-3125, знало ли оно о существовании ω-0 или нет, оно не предприняло никаких особых действий против них и не нуждалось в этом. Большинство опор членов ω-0 были Фондовцами или работали с Фондом. После того, как разумы этих людей были уничтожены первым ударом, плотная паутина взаимной памяти, которая удерживала Оперативную Группу с момента ее формирования, разорвалась. Более половины Оперативной Группы исчезли в бездне и погибли; последней, настоящей смертью, которой они избегали годами.

На рассвете, по Восточному Стандартному Времени, Санчес объявил, что ω-0 больше не может оставаться вместе как единое целое. Он разделил остатки Оперативной Группы на три части. Ульрих и бесформенная память Уилер были отнесены к одной и той же подгруппе. Санчес дал последние указания продолжать поиски Барта Хьюза или любого другого союзника среди живых, будь то Фонд, СО или гражданский. Но инструкции были запутанными и неполными. Это потому, что у Санчеса не было ни капли веры в то, что он говорил. Он не видел пути решения этой проблемы. Теперь это было едва ли больше, чем выживание. Речь шла о том, чтобы выяснить, на каких условиях предстоит встретить смерть.

Ульрих больше никогда его не видела.

* * *

Она бежала, вместе с Уилер и другими из их маленькой подгруппы, сквозь всю ноосферу, которая быстро становилась непригодной для обитания. Мир деформировался вокруг присутствия SCP-3125 в центре человеческой мысли, как пространство вокруг черной дыры. Оно строило вещи, настоящие физические артефакты, в центрах городов. Оно выдавливало их, словно из спор; монументальные бетонные сооружения, к которым в огромных количествах сгонялись люди. Было трудно узнать, что происходило внутри сооружений. Многие из миллионов умирали. Другие нет. Ульрих не смотрела. Они на своем горьком опыте узнали, что присматриваться опасно.

Подгруппа постепенно теряла свои опоры. Это могло быть систематической чисткой, но с так же просто это могло быть простым совпадением. Подвижные физические и психические аномалии, огромные сами по себе и подчиненные SCP-3125, прочесывали Землю, очищали ее от противников и скармливали в пасть SCP-3125. Опора Ульрих, женщина, которая никогда не знала, что такое Фонд, но почти каждый день вспоминала Ульрих с тяжелым сердцем, была убита примерно в это время; найдена в горах, где она пряталась, и была утянута в Ад.

Ульрих не видела. Она не знала, пока не стало слишком поздно. Она почувствовала, как нить памяти оборвалась, и панически последовала по ней, прошла через ее колеблющийся конец и материализовалась в физической реальности, где ничего не было. Поваленная палатка. Догоревшее кострище, где все важное было сложено и сожжено.

— Кем она была? — спросил её один из оперативников ω-0. Ульрих никогда об этом не говорила.

— Я была знакома с ней лишь два дня, — ответила Ульрих. — Когда я была моложе. Она просто спасла мою жизнь.

Вот и всё, поняла она. Она была сотрудником Фонда. Опытным оперативником МОГ, ради всего святого. Она прошла через невообразимые кошмары, она сложила их в опыт и продолжала жить. Но это, палатка Джулии и тишина, а не Джулия, было худшим, что она когда-либо видела.

Не имея надежды и ресурсов, подгруппе пришлось снова разделиться, на этот раз на пары. Ульрих осталась с Уилер, цепляясь за нее, как за камень, вспоминая ее и будучи запомненной в свою очередь. Сотрудничающая пара может выжить без привязки некоторое время, но не вечность.

* * *

Они нашли убежище на дальнем краю ноосферы, в кладке тайных структур, оставленных там тысячелетиями назад давно умершей человеческой культурой. За ними следили, хотя они не осознавали.

Однажды ночью, Уилер удалось поговорить. Она сказала: «Адам». Это было первое, что ей удалось сказать, что не было прямой цитатой из ее собственной остаточной памяти.

Ульрих была шокирована этим.

— Ты помнишь его?

Предложение звучало мучительно медленно, как будто каждый слог взбирался на гору: «Я все помню».

Ульрих была поражена. Она знала, что мнестик класса Z лишал того, кто его принимал, возможности забывать. Она также знала, что они могут привести к тому, что давно стертые воспоминания восстановятся — по крайней мере, некоторые из них, в зависимости от метода и интенсивности процесса стирания. Она надеялась, что воспоминания Уилер о ее муже навсегда исчезли, потому что она знала, что они закончились в ужасном месте.

— …Я не знаю где Адам сейчас, — ей пришлось это сказать Уилер. Это было правдой. Никто не знал. Оперативники ω-0 с некоторой торжественностью наблюдали за стиранием разума Адама Уилера. Но из уважения к решению Мэрион и для сохранения безопасности Адама, они намеренно не наблюдали за его транспортировкой, лишив себя информации. «Он может быть жив. Я не знаю». Она не знала, какая альтернатива была хуже.

— Дэйзи, — сказала Уилер, — смотри.

Она что-то держала в руках, жалкую светящуюся идеоформу. Мысль о ком-то.

Это был он. Нить памяти, которая вела прямо к нему. Должно быть, это было какое-то чудо, что Уилер выбрала его из серой, бесчувственной массы жертв, которые теперь составляли ядро SCP-3125. Он был почти неузнаваем. Он был захвачен SCP-3125. На первый взгляд казалось, что оно занимает все нервы в его теле. Но в глубине его сознания было мерцающее семя, последний остаток того, кем он когда-то был. Оно не росло. Было слишком много давления. Но оно пыталось. Он сопротивлялся.

Ульрих уставилась на Уиллер. Она знала, что в том, как устроен разум Адама Уилера, было что-то странное и крайне редкое, своего рода мощное сопротивление внешнему вмешательству. На самом деле она знала, что тысячи и тысячи людей в мире наделены такой же стойкостью — но из этого вытекало, что среди миллиардов людей встретить таких уникумов было почти невозможно, их было трудно найти. Попытки ω-0 найти их и завербовать их как союзников потерпели неудачу. Они не выглядели особенными и не вели себя иначе, чем другие. Не было сигнальной ракеты, которая взлетала бы вверх. Возможно, все они были мертвы. Вполне возможно, что Адам Уилер был единственным из них, оставшимся во всем мире.

Но он был. Он был жив.

— Я вижу его, — сказала Ульрих.

Уилер не ответила.

— Я вытащу его оттуда, — сказала Ульрих. Ее живот сводило от одной мысли о попытке это сделать:

— Я приведу его к тебе.

Уилер не ответила. Шесть оригинальных, связных слов выдавили из нее все соки. Она была безумно разочарована тем, насколько неспособной она стала. Она чувствовала, как будто она была зажата под огромным свинцовым блоком памяти. Больно думать. Больно существовать.

Способность Ульрих взаимодействовать с физической вселенной была чрезвычайно ограничена. Другие оперативники ω-0 могли создавать полтергейстскую деятельность, меняя температуру в комнатах и разбрасывая мебель, но она не была специалистом такого рода. Помимо способности звонить на телефоны и писать на стенах, она мало что могла. Эти способности вряд ли могли подтолкнуть Адама Уилера в нужном направлении. Простые слова никогда не дойдут до него. Об этом мужчине даже нельзя было сказать, что он в сознании.

Что могла делать Ульрих, так это то, что оперативная группа называла «Нарушением личности». Она могла вмешиваться во внутренние механизмы живых разумов, чтобы достичь цели. Обычно во врага; обычно — умственный эквивалент тупой травмы с летальным исходом. Но она могла действовать и с хирургической точностью, если это было необходимо.

Операция на Адаме Уилере была сложной и трудоемкой. Его разум был жестким, и он постоянно омывался радиоактивным присутствием SCP-3125. Ульрих резала, а затем ждала, пока разум Уилера самовосстановится, что занимало несколько дней, а затем она снова резала. Метафора с семенем очень хорошо подходила к ситуации. Операция напоминала ей уход за растением. Как минимум, вся процедура заняла недели в реальном времени. Терпение, необходимое для того, чтобы по несколько дней к нему не притрагиваться, было почти нечеловеческим.

Уилер ничего не говорила в то время. Она сохраняла энергию. Казалось, слова, что она может произнести, сочтены, и произнесение каждого из них приближало ее на дюйм ближе к концу. Она должна была ждать.

— Он будет здесь, — сказала Ульрих. — Скоро.

* * *

Теперь Ульрих наблюдает с большого абстрактного расстояния, пока Адам Уилер складывается.

Мэрион Уилер мертва, наконец, по-настоящему мертва, и разум Адама Уилера разрывается. Это ужасное и невероятное зрелище. Даже того, что он побывал в пасти 3125 и вернулся обратно было недостаточно, чтобы навсегда сломать его. И вот нашёлся верный способ. Способ нанести по Адаму Уилеру такой удар, чтобы он никогда не оправился. Показать ему жену — развалину, почти овоща — и подгадать это к моменту её смерти.

Ульрих пишет на доске — в стороне, чтобы не испортить образ Мэрион, другим почерком:

Мне жаль

Мне очень жаль

Адам, пожалуйста вернитесь к телефону

Мне нужна ваша помощь

Адам валится на пол и отключается от всего мира. Он не слышит того, как Ульрих пытается позвонить на другой офисный телефон, тот, что на другом столе.

Она тоже сейчас умирает. Она и Мэрион поддерживали друг друга как могли, но дальше обрыв. У нее остались, наверное, часы.

— Ладно, — говорит она, ни к кому не обращаясь. Больше не к кому обращаться.

Она закатывает образные рукава. Это не будет слишком сложным для нее. Ожившие воспоминания Адама Уилера о его жене сияют внутри него, и по краю она видит слабый шрам, где они были стерты в первый раз. У нее лучшая точка зрения; она может сделать чище, более долговременную работу.

Это будет больно. Так же, как и тогда.

— Она мне нужна, — говорит Адам. Он все еще лицом вниз. — Не забирай ее. Пожалуйста.

Ульрих пишет:

Вам нужно спасти мир

Больше никого не осталось

Адам не поднимает глаз, но говорит:

— К черту мир. Пусть горит огнем.

* * *

Он выздоравливает во второй раз. Он в порядке. Оптимистичный и решительный. Готовый действовать.

Она объясняет все, что может. Односложно. Просто ключевые слова. Фонд, Отдел Антимеметики, ситуация, цель. Он принимает все это на удивление хорошо. Он задает разумные последующие вопросы, что всегда является положительным знаком.

— Эта «нить памяти», которая поддерживала вас, — говорит он. — Разве я не считаюсь? Я буду помнить вас.

— Ваша память может быть достаточно сильной, — отвечает она. — Но вы просто недостаточно хорошо меня знаете.

— Ах. Это прискорбно.

Ульрих подробно рассказывает ему, как найти Зону 41. Путь будет очень неблизким, а поскольку Уилеру придётся избегать населённых пунктов, он станет и того длиннее. Она описывает антимеметический покров, который скрывает Зону 41 и большинство других Зон Фонда, покров, о абсолютной непроницаемости которого на личном опыте знают она и остальные ω-0 — покров, сквозь который Уилер может пройти, если подготовится. Она предупреждает его о безумных урагано-подобных аномалиях и безжалостных сборищах не-людей одержимых SCP-3125. Она описывает несколько методов, чтобы избежать их внимания. Она решает не высказывать свою личную надежду на то, что, будучи недавно сбежавшим изнутри SCP-3125, Уилер все еще будет «пахнуть» им и сможет пройти. Она не хочет, чтобы он стал самонадеянным и неосторожным.

Она объясняет основные навыки выживания.

— Идти пешком, делать ночевки, — говорит Уилер. Тем не менее, он никогда не путешествовал пешком и не разбивал лагерь в оккупированном чужом мире. Он никогда не ходил месяцами без электричества и водопровода. Выясняется, что им есть о чем поговорить.

Они достаточно долго разговаривали по телефону, и Адам замечает, что красное Солнце за окном кабинета не движется. Оно не встает. Оно не садится. Либо мир перестал вращаться полностью, либо там что-то висит, и это не Солнце.

— Неизвестно, — приходится ответить Ульрих. — Существовал Фонд, который мог бы ответить на этот вопрос.

«Похоже, этот Фонд искренне действовал в интересах всего мира», — говорит Уилер.

На Небесах Ульрих слабо смеется:

— Фонд никогда не был так прост.

— …Мисс Ульрих, я чувствую, что у нас двоих заканчивается время.

— Да.

— Сложившиеся против вас обстоятельства были ужасающими, — говорит Уилер. — Но вы спасли мне жизнь. И обстоятельства не в мою пользу, в общем-то, все еще кошмарные. Но, благодаря вам, будет куда проще. Я сделаю все что смогу. И я буду помнить вас, даже если это не имеет значения.

— Убейте эту штуку, мистер Уилер, — говорит Ульрих. — Когда у вас будет такая возможность, не колебайтесь.

— Угу, — говорит Уилер.

И в то же время кто-то позади Ульрих резко смеется, один раз.

Она поворачивается. За ней мужчина, стоящий вместе с ней в ноосфере, тощий молодой человек с ужасным оскалом во весь рот. Он молча и взволнованно ждал неизвестное количество времени, чтобы Ульрих заметила его. И теперь, когда она заметила, он получил все, что только мог хотеть от ее реакции, порыв восхитительного ужаса и тревоги. Затем он обрывает ее, убивая ее мгновенно, прежде чем она смогла бы произнести один слог от предупреждения Уилеру.

Уилер ничего не слышал. Слабый щелчок, а затем гудок.

Он вешает трубку.

### Дикий свет

Комната для переговоров есть не что иное, как блок содержания S167-00-1006, который представляет из себя череп мертворожденного Cryptomorpha gigantes.

Выдолбленное пространство внутри черепной коробки является прототипом комнаты типа «Вегас»[4] — места, за пределы которого не выходит ничего, что произошло внутри. Люди заходят, затем выходят, а их воспоминания отсеиваются из вселенной, и они ничего не помнят. Череп достался Фонду в 90-е, а эффект подавления информации является побочным действием природного антимеметического камуфляжа этого вида — явления, которое каким-то образом делало почти невозможным наблюдение очень высоких существ в дикой природе. Это — тот самый феномен, над которым доктор Бартоломью Хьюз и его команда бились годы, выясняя, как его воспроизвести. Теперь, наконец, они достигли успеха. Они могут синтезировать кости C. gigantes методом экструзии в пресс-формах из стальных балок. Они могут соединять пластины вместе, создавая герметичные контейнеры. Пассивная меметическая изоляция, никакой нужды в сложных машинах — у этого изобретения огромный потенциал.

В длину череп составляет сорок пять метров, в ширину — шестнадцать, и еще пятнадцать — в высоту. Он находится в самом центре специально построенного для него обширного блока содержания, окруженный остальными костями той же самой особи C. gigantes, тщательно выложенными в форме круговых узоров для более плотной компоновки. Склеп занимает около трети площади пола блока содержания. Остальное пространство — это огромные промышленные резервуары, содержащие в себе извлеченные органы существа. Некоторые из них — на самом деле суда, переоборудованные грузовые корабли, загруженные мозговым веществом и кожными тканями.

Схема складских этажей достаточно понятна, и, хотя место и выглядит мрачно, здесь несложно сориентироваться. Но человеку, стоящему на нижнем этаже, это место кажется головокружительным и пугающе мрачным, даже в свете постоянно горящих ламп дневного света. Хьюз, каждый шаг которого отдается эхом, идет вниз по каньону, между стометровой костью передней лапы по левую сторону и синим стальным контейнером, в котором содержится рубец существа — по правую. А впереди, в дали каньона, сверлит его взглядом огромный череп, далёкая, изжелта-белая громада, облепленная строительными лесами и выведенным из эксплуатации сканирующим оборудованием.

Хьюзу приходится постоянно напоминать себе, что все это — останки одного-единственного организма, одной из мельчайших особей своего вида.

Позади черепа, где раньше находился первый шейный позвонок существа, теперь расположен крупный составной механический шлюз, аппарель и несколько ступеней, а также перевалочная база. Этот плацдарм служит и миниатюрной таможней, отслеживая каждого человека или предмет, попадающий в S167-00-1006 или покидающий его. Несмотря на то, что воспоминания стирались на выходе, письменная и электронная документация, поступающая изнутри, должна была быть обработана вручную. Стандартная процедура заключается в том, чтобы первый человек, покидающий комнату, передал сотрудникам, отвечающим за фильтрацию, письменные инструкции о том, какую информацию внутри комнаты необходимо стереть, а какую безопасно сохранить. Обычно список информации для сохранения бывает очень коротким.

Там находятся сиденья, сканеры, кофемашина, тележка, наполненная уборочным инвентарем, и груда клеток для трутней. Недалеко за пределами плацдарма также припаркован пуленепробиваемый лимузин.

— Где все остальные? — спрашивает Хьюз у сотрудника Фонда по имени Бохнер, которая его встретила. — Я пришёл вовремя.

— Сюда, пожалуйста, — произносит она, ведя его в кресло рядом со сканером. Хьюз проходил эту процедуру уже раз десять, так что он знает, что нужно протянуть левую руку. Бохнер срывает обертку со стерильного сенсора, напоминающего браслет, и зажимает его вокруг левого запястья Хьюза, а затем переводит взгляд на экран, стоящий рядом. — Они вошли внутрь почти час назад, — говорит она.

Хьюз хмурится. Это необычно. Зачем им говорить ему другое время начала? Зачем им нужен целый час времени на подготовку перед тем, как он появится?

— Они сказали что-нибудь?

— Конечно же нет.

Хьюз не имеет ни малейшего понятия, ради чего созвали это собрание, ради чего созывались все предыдущие, и даже о том, общая ли у всех этих собраний тема.

На самом деле у него есть намётки. Первая из них — расписание встреч. Самая первая состоялась ранее в этом году, и когда они вышли, лишившись памяти, они сжимали в руках письменные инструкции для самих себя, напоминавшие им встречаться каждый месяц. В районе октября встречи стали еженедельными. На прошлой неделе их состоялось три, а после пятницы они создали новый график: теперь они встречаются в течение девяноста минут каждое утро, начиная с этого понедельника, то есть сегодня.

Гораздо более существенная подсказка — список участников. Кроме Хьюза присутствуют еще три исследователя высокого ранга из его собственной организации, а также руководители Зон 41, 45 и 167, последний из которых — Майкл Ли, глава Отдела Антимеметики Фонда и непосредственный начальник Хьюза.

Он украдкой бросает взгляд в сторону машины, припаркованной за ним. Ну да, ещё заявился вот он. Или она. Хьюз точно не знает, кому принадлежит лимузин, но список людей во всем мире, у которых есть полномочия приехать на дорожном автомобиле в учреждение содержания Фонда, максимально короткий. Если быть точным, то это всего лишь тринадцать человек. В комнате есть кто-то из О5. И О5 чрезвычайно заинтересован в их тайных обсуждениях. Такое развитие событий ему в новинку и не на шутку тревожит.

— А тут разве не должна кишмя кишеть охрана? — спрашивает он, кивая в сторону машины.

Бохнер пожимает плечами.

— Кто-нибудь входил в блок вместе с О5? Телохранитель? Кто-нибудь остался в машине?

— Нет.

Хьюз снова бросает взгляд на машину. Окна тонированы, хотя, конечно, там как минимум есть водитель за рулем. Но где же настоящая защита? Может быть, это все невидимое… Микроорганизмы. Оккультные защитные заклинания. Он чувствует, будто машина глядит на него в ответ.

— Откройте ваш рот, пожалуйста. — Бохнер кладет дискообразную крышку на голову Хьюза, прижимает излучатель к его верхнему нёбу и дважды пропускает импульс прямо через его мозг. — Есть какие-либо психические вторжения?

— Э-а, — только и получается выдавить у Хьюза, излучатель не даёт нормально говорить.

Она вытаскивает излучатель и откладывает его.

— Вы испытывали фазу быстрого сна за последние двенадцать часов?

— Да, — отвечает он, вытерев рот.

— Сколько у Вас пальцев?

— Десять.

— Посчитайте их для меня, пожалуйста.

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, — считает Хьюз, расставив пальцы. Большой палец правой руки — под номером «пять».

Бохнер вводит ему вещество, которое не даст его телу отторгнуть трутня, а затем открывает одну из клеток и достаёт особь. Трутень удивлённо растопыривает щупальца — он не очень рад тому, что его подобрали.

— Пожалуйста, откиньте голову назад и смотрите на потолок. Держите глаза широко открытыми. И, если возможно, снимите свои очки.

Хьюз повинуется и передаёт свои очки Бохнер для сканирования.

— Мне не нравится эта часть, — заявляет он.

Бохнер никак не комментирует это заявление. Она кладет трутня поверх его глаз, как маску для сна. Возникает холодное, склизкое ощущение, пока тот оборачивается вокруг его подбородка и волос, а затем щупальца сплетаются позади его шеи и начинают внедряться в позвоночник. В течение нескольких тревожных секунд Хьюз видит лишь тьму, а затем на шкуре трутня, поверх правого глаза Хьюза, образуется круглая выемка, возникает ощущение, будто часть мозга Хьюза куда-то смещается, на том месте, где должен быть настоящий глаз, открывается ложный. Ложный глаз примерно в четыре раза больше, чем его собственный. Несмотря на то что он один, его четыре зрачка дают ему порядочное восприятие глубины, и он немного может видеть в ультрафиолете.

Трутень играет роль внешнего модуля кратко-среднесрочной памяти, и выполняет роль посредника между находящимся в сознании Бартом Хьюзом и реальным миром. Когда встреча будет окончена, трутень будет удален и сожжен вместе со всеми воспоминаниями о ней.

Есть и другие подходы к амнезированию — газ, инъекционные препараты, хирургические методы, оккультные ритуалы. Это безопасные, проверенные технологии для массового использования как на широкой общественности, так и на персонале Фонда, но они все основаны на одном основном принципе: нежелательные знания уже проникли в разум, и уже после этого должны быть удалены или подавлены. Подобные процедуры неидеальны. Удаление памяти может оставить позади себя критические фрагменты, которых иногда бывает достаточно, чтобы люди смогли восстановить целую, и оттого опасную картину, а мнестические технологии, заставляющие подавленные воспоминания вновь заявить о себе, постоянно совершенствуются. Последние разработки семейства биохимических мнестиков новейшего поколения, класса Z, вероятно выработали вещество, которое делает все последующие попытки стирания памяти бесполезными, независимо от применяемого метода. Единственная амнестическая защита от класса Z — обезглавливание. Если нужно заблаговременно предупредить это, то лучше создать барьер для передачи информации; отдать память как таковую на откуп другому организму и никогда не дать им коснуться своего собственного разума. Нельзя заставить человека вспомнить что-то, чего он, по сути, никогда не испытывал.

Это сложная и быстро развивающаяся область, одна из нескольких областей, в которых Хьюз является мировым экспертом. Существуют машины, которые могут выполнять ту же задачу, что и трутень. Это кремниевые модули, которые подключаются в имплантированный за ухом разъём, их надо носить как гарнитуру, но Хьюз скорее умрет, чем согласится на соединение своего мозга напрямую с компьютером, особенно — с компьютером, созданным Фондом. Никто не получит его мозговые волны. Когда он присоединился к Фонду тридцать лет назад, он написал «Не загружать» в своем завещании. Все подумали, что он сошел с ума.

Конечно, использовать одновременно и трутней, и комнату типа «Вегас» выглядело скорее как перебор. Очередной намёк.

— Ваши личные вещи были просканированы, — говорит ему Бохнер. Он снова наполняет свои карманы и берет ноутбук. Идя нетвердой походкой из-за нового веса, который он несет на своей голове, он поднимается по лестнице к шлюзу.

* * *

Хьюз — первый, кто открыто признал, что у типичного сотрудника Фонда ужасный вкус. Типичный фондовец в 100 % случаев выберет брутальную функциональность, а не что-то эстетически приятное. Тех же фондовцев, кто вообще не отличит одно от другого, удручающе много. Хьюз видит, как это отражается в архитектурных предпочтениях и дизайне интерьера зданий и офисов Фонда, его лабораторий и зон содержания, которые обычно создают атмосферу безнадежности и уныния. Это сквозит в машинах и устройствах, в инструментах и даже в выборе шрифта. Резкие грани, дисгармоничные цвета, неисправные кондиционеры, безликость, суматоха, клаустрофобия.

А посему интерьер S167-00-1006 преподносит приятный сюрприз. Хьюз даже открыто вздыхает. Похоже, здесь поработал дизайнер. Место просторное и современное, хорошо освещенное, а некоторые стены окрашены в яркие вторичные цвета. В поле зрения нет ни малейшего участка открытого бетона.

S167-00-1006 — не единое пространство, а автономные апартаменты, размещенные на двух этажах. Здесь есть центральный конференц-зал с потолком двойной высоты, длинным овальным столом и креслами от Herman Miller. Вдоль левой стены находятся переговорные комнаты меньшего размера, со стенами и дверями из матового стекла. Над ними расположена кухня, куда ведёт лестница, а в задней части уместились дополнительные комнаты, уборные и складское помещение. Ковер серо-оранжевый, с узором из шестигранников без видимой закономерности. Место хорошо проветривается и наполнено запахом кофе.

Там его уже ждут четыре человека. Мэрион Уилер, управляющая Зоной 41, спускается с кухни по лестнице, держа в руках исходящую паром одноразовую чашку. Грейвс, директор Зоны 45, сидит за главным столом, печатая на ноутбуке. Майкл Ли в дальнем конце комнаты беседует с О5-8. Все из них носят трутней, и четыре огромных глазных яблока поворачиваются в унисон, чтобы уставиться на Хьюза, когда тот заходит. Зрелище выбивает из колеи. Хьюз заставляет себя улыбнуться в ответ.

— Вы здесь, — говорит О5-8. Он… странно выглядит, даже принимая во внимание трутня. Хьюз никогда не видел О5 до этого, и О5-8 выглядит совсем не так, как он ожидал. Он пытается не смотреть слишком пристально, но его личный трутень таращится крайне эффективно.

— Вы уже изучили все известное нам на данный момент? — спрашивает Хьюз. Природа цикла асинхронной работы состоит в том, что первая четверть часа каждой встречи в комнате «Вегас» тратится на чтение записей, оставшихся с предыдущих встреч. Хьюз предполагает (и не ошибается), что здесь было часовое предварительное совещание, потом все прервались на кофе, и вот теперь они снова возвращаются к работе.

— Да, мы все знаем, — отвечает О5-8. Он садится во главе стола, так, что Грейвс оказывается от него слева. Ли садится справа от него, а Уилер — справа от Ли. О5-8 указывает на конкретное пустое кресло напротив Уилер, где печатный документ ждет того, пока его прочитает Хьюз.

Хьюз опускает свой ноутбук, но не решается приблизиться к документу. — Вы хотите, чтобы я прочитал это сейчас?

— У вас на это столько времени, сколько потребуется.

— Где моя команда? — спрашивает Хьюз, — Нам не хватает троих человек.

— Прочтите документ, доктор Хьюз, — повторяет О5-8. Он выглядит оптимистично. Может быть, он пытается быть с ним на одной волне, чтобы помочь Хьюзу забыть о том, сколько именно силы и власти сосредоточено в его руках. Считается, что его капитал практически бесконечен. На таком уровне это уже не вопрос денег, — он и ему подобные могут делать абсолютно все.

Хьюз садится и читает.

Документ является научной статьей, автором которой, предположительно, является сам Хьюз в соавторстве с его коллегами-исследователями, включая двух, которые должны были сейчас быть в этой комнате. Хьюз не узнает ни заголовок статьи, ни содержание, но в этом нет ничего необычного для его направления работы. Текст написан в его собственном формальном, академическом стиле, так что у него нет причин сомневаться в его подлинности.

Текст написан очень сжато, конкретно и без лишних слов, и рассчитан на то, что читатель будет специалистом по меметике. Если не вдаваться в детали, оно объявляет о наблюдении нового, титанически мощного и опасного (анти)мемокомплекса, предварительно обозначенного как SCP-3125, который авторы планируют классифицировать как «Аполлион».

— Хмм.

Основная часть первой страницы описывает восемь различных явлений, большинство из которых, но не все, являются аномальными, а большинство из аномальных, но не все, уже находятся под контролем Фонда и им присвоены номера SCP. При поверхностном ознакомлении эти явления кажутся совершенно не связанными как между собой, так и с предполагаемым SCP-3125. Хьюз подозревает, что он сможет обнаружить возможную связь между ними, если уделит этому несколько минут, но решает продолжить чтение. Он переворачивает лист бумаги. Весь документ умещается лишь на двух сторонах листа А4.

Другая сторона состоит по большей части из расчётов. Там есть один график, одно уравнение, и короткое техническое описание двух инновационных мемоплектических процедур преобразования, которые сами авторы называют «усиление». А потом следует— что-то вроде страшной картинки в текстовой форме. Здесь находится критически важный логический переход, и для Хьюза понимание приходит так резко, так внезапно, и так пугающе, что оно заставляет его вздрогнуть. Даже видя, что в документе было слово «Аполлион», даже заранее ожидая чего-то очень скверного на этой стороне листа, он отшатнулся.

— Ох, мать вашу, ну и кошмар.

Все остальные не открывают рта. Они с нетерпением ждут, пока Хьюз соберется с мыслями и сделает какие-нибудь выводы.

Он дочитывает остаток статьи, понимая, что будет написано дальше, почти на ходу по мере чтения. Вскоре документ оказывается дочитан, но первоначальный шок ещё не прошёл. Полный масштаб SCP-3125 находится далеко за пределами его нынешнего понимания. Он лишь мельком взглянул на него через замочную скважину. Чтобы как следует вникнуть, нужно будет посидеть за компьютером и покрутить результаты расчётов.

Нет. Сначала ему нужно построить фильтры, некий эквивалент свинцовых перчаток, чтобы манипулировать этим радиоактивным комплексом идей хотя бы в относительной безопасности. Он чувствует, будто оно могло мельком заметить его.

Класс «Аполлион» предназначен лишь для высоко разрушительных активных аномалий, которые, по сути, невозможно содержать. Для чего-то уровнем выше «Кетера». Аномалия класса «Аполлион» в большей или меньшей степени в конечном итоге гарантированно уничтожит мир, несмотря на все, что может быть сделано для предотвращения этого. Единственное, что может предотвратить данный конкретный сценарий класса ХА — только уничтожение мира чем-то ещё, вероятно — другой аномалией класса «Аполлион». Их относительный уровень угрозы измеряется не в материальных ресурсах, затрачиваемых на сдерживание, а в количестве лет до неизбежного. По прикидкам Хьюза в данном случае число лет будет однозначным.

— Да, это оно, — утверждает он. Это приносит ему странное облегчение. — Именно эта штука нас убьет. Он смотрит вокруг стола. — Мы получили для него класс «Аполлион»?

— Нет, — говорит О5-8.

— Нет?

О5-8 тонко улыбается.

— Нынешние мнения среди Смотрителей сводятся к тому, что класс «Аполлион» это признание поражения. Это плохо сказывается на боевом духе сотрудников, создаёт пораженческие настроения. Если не брать в расчет специальные классы, «Кетер» считается верхом иерархии на данный момент. Все существующие «Аполлионы», скорее всего, будут повторно оценены, а их класс будет изменен на «Кетер» в течение следующего года или около того. Если отставить это в сторону, что вы думаете?

— Вы хотите услышать условия содержания? Мы это уже не в первый раз обсуждаем? — спрашивает Хьюз.

— Давайте представим, что в первый — отвечает О5-8.

Хьюз мрачно смотрит на свою статью.

— Мы можем уничтожить всю разумную человеческую цивилизацию, — заявляет он. — Если во вселенной не будет разумных носителей, SCP-3125 не сможет воплотиться.

Возникает небольшая пауза, вызванная общим потрясением.

— Да, — говорит Уилер. — Ты уже предлагал этот подход ранее. И я не думаю, что кто-либо из нас здесь был когда-либо полностью уверен, что ты сказал это серьезно.

— Абсолютно серьёзно утверждаю, что это нам по силам, и что это подействует, — произносит Хьюз. — Наша миссия — «Обезопасить, Удержать, Сохранить». Когда-нибудь в будущем нам действительно стоит подумать над добавлением к этому «и сохранить столько людей живыми, сколько возможно».

— Подразумевается, что мы защищаем именно человечество, — напоминает ему Грейвс.

— Обезопасить аномалии, удержать аномалии, защитить аномалии. Как это можно рассматривать иначе?

— Мы уходим от темы, — останавливает его Уилер. — Всю разумную жизнь мы уничтожать не станем.

— Можно было бы немедленно прервать все исследования в области меметики и антимеметики, которые мы ведём и планируем, — говорит Хьюз. — Тогда придётся систематически уничтожить эту область науки как таковую. Остановить все эксперименты, пустить под нож все исследования, промыть мозги учёным. Если никто не будет активно изучать эту область, никто никогда не найдет SCP-3125. Оно останется захороненным в самых дальних уголках информационного пространства на неопределенное время, как радиоактивные отходы.

Он поднимает глаза к потолку. Задача действительно интересная.

— Забавно, но самым практичным способом для этого будет создать искусственный мем. Такой, который будет нести в себе идею о том, что меметические исследования на самом деле бесполезны и губительны. Обогатить его религиозными или псевдонаучными вирусами, а затем распространить среди общественности. Через год после этого мы уже сами будем сносить наши собственные лаборатории. Если только иммунитет Отдела Антимеметики к подобным внешним угрозам не окажется достаточно сильным, чтобы противостоять давлению. Любопытный сценарий. Даже если мы не пойдем в этом направлении, нам определенно нужно запустить это в компьютерной симуляции — посмотреть, какие варианты развития событий наиболее вероятны…

— Барт, — говорит Уилер.

— Нет, спрятать не получится. Это может быть привнесено извне или случиться естественным путем…

— Мы знаем. Барт, это уже случилось. SCP-3125 воплощается уже сейчас, пока мы беседуем. Посмотри на эти аномалии-предшественники. Мы сейчас находимся на участке, который ты назвал «предвестие». Оно здесь.

Уилер ссылается на прогнозы, которые Хьюз, должно быть, создал сам во время предыдущих встреч; на модели, с которыми у него нет времени ознакомиться. Тем не менее, он все понимает.

Понимает, и жалеет об этом. Причина его страхов — иная, чем у большинства людей. Враг настолько чужд и громаден, что одного этого достаточно, чтобы у большинства людей безвольно и покорно опустились руки. На первый беглый взгляд SCP-3125 выглядит как сценарий кошмара: оно собирается превратить человеческую цивилизацию во что-то такое, что Хьюз не в силах вообразить. Но на его должности такое — рутина, да и воображением Хьюз откровенно не блещет. Он тесно знаком практически со всей базой данных SCP, и является мировым авторитетом в вопросе сдерживания аномального. В тех немногих областях науки, где у него нет гениальных способностей, он доверял своим коллегам, у которых они есть. Все эти аномалии — решённый вопрос, они заперты в коробках.

Но это — что-то другое. У него много идей, но чисто технически нет возможности начать работать над этой задачей. Оно выпотрошит его в тот момент, когда он попытается постигнуть проблему в целом. Ему нужно разработать и построить коробку, и при этом находиться внутри коробки, которую он строит. Ему нужно поместить в коробку вселенную.

Он смотрит вокруг, на стены комнаты. Кажется, они держатся.

— Мы могли бы прятаться всю нашу жизнь в помещениях, подобных этому, — рассуждает он. — Весь наш вид. А SCP-3125 при этом будет гулять по нашей реальности беспрепятственно, как чума. Я объявляю это место внешним пространством камеры содержания. Всё.

Никакой реакции.

— Я не думаю, что это нам по силам, — продолжает он. Если SCP-3125 прямо сейчас активно действует в общепринятой номинальности, то игра окончена. Меня не волнует, сохранится ли класс «Аполлион» или будет отброшен, но на мой взгляд, эту аномалию технически невозможно содержать. Я… мы с командой могли на прошлых совещаниях заявить что-то иное. Могло не хватать нужных знаний, настроя или перспективы, чтобы увидеть ответ. Все же люди каждый день разные.

— Нет, — отвечает О5-8. — Вы говорите одно и то же каждый раз.

— Вот, значит, как. И всё?

— Цель Фонда — сохранение, — начинает О5-8. — В большинстве случаев это включает в себя безопасное содержание аномальных сущностей — установление особых условий содержания для того, чтобы подобные сущности содержались безопасно в течение неопределенно длительного срока. По нашим правилам активная нейтрализация нежелательна, и уничтожения нужно избегать любой ценой. Всем в этой комнате это известно. Тем не менее, старшие должностные лица Фонда, к каковым я отношусь, имеют право временно отступить от этих правил при некоторых определенных условиях. Я использую это право. Я считаю, что в нашей реальности SCP-3125 не может сосуществовать с человеческой цивилизацией. Мы собираемся уничтожить SCP-3125. Навечно. Это как-то меняет ваш прогноз?

— Особые условия нейтрализации, — монотонно произносит Хьюз. Его лицо мрачнеет с каждой минутой.

— Я знаю, что нейтрализация… обычно считается проще, чем содержание, — добавляет О5-8.

Хьюз начинает рассказывать:

— Когда я впервые присоединился к Фонду, я спросил моего наставника, который ушел в отставку много лет назад, «Какую самую большую аномалию мы когда-либо содержали?». Разумеется, из тех, к которым он имел допуск. И он рассказал мне очень старую историю, которую ему довелось слышать в его ранние дни, когда он еще только начинал. Была молва, что авраамические религии не всегда были монотеистическими. Первоначально, там было три Бога с большой буквы «Б». И когда-то в течение последних ста пятидесяти лет Фонд убил двоих из них.

— Я поверил ему. Я был очень молод и неопытен, наивен и немного трепетал перед ним. Лишь несколько лет спустя я вновь подумал о нашем разговоре, и о том, что я никогда больше не слышал эту историю от кого-то другого, даже ничего похожего на нее. И я осознал, что он вешал мне лапшу на уши.

— И теперь, десятилетия спустя, когда современные мемоплектические технологии стали в сотню миллиардов раз более продвинутыми, чем это было в те времена, и тридцать процентов от всего этого я построил лично, я смотрю на то, с чем Отдел Антимеметики справляется ежеквартально, и я знаю лучше, чем кто-либо на этой Земле, что возможно или невозможно, и…

Он замолкает. Все снова терпеливо ожидают, пока он что-то скажет. Но слова никак не идут в голову. Он не в том расположении духа. Может быть, он ушёл в отрицание, может быть, решение — это идея, которую он не хочет принять. Какая ирония…

— Что я сказал? Просто расскажите мне.

— Ваша команда предположила, что хоть SCP-3125 и является самой сильной мемоплектической угрозой из когда-либо наблюдаемых, это не ставит его на вершину иерархии, — произносит О5-8. — Вы предположили, что будет возможным искусственно создать идею на порядок мощнее, чем SCP-3125, специально разработанную для нейтрализации SCP-3125, и полностью под нашим контролем. Контрмем.

— Это займет… Это может быть… возможно, — делает прикидки Хьюз. — Это будет невероятно опасно. Это потребует громадное количество ресурсов. И от десяти до двадцати лет реально времени на работу, не прерываемую ни на секунду. Чтобы избежать наблюдения, нам нужно быть герметично запечатанными от внешней вселенной на все это время. Нам понадобится лаборатория настолько большая, как целый город, построенный под куполом. Подождите-ка секунду.

Его мозг только что понял. Он осознает обстановку, в которой он говорит эти вещи. И он работает на Фонд уже долгое время.

— Это уже сделано, — констатирует он. — Лаборатория, она построена. Она была построена десятилетия назад, в тайне, и мы посадили внутрь наших лучших исследователей, а теперь работа закончена. Вот для чего мы сейчас встречаемся. Мы готовы начинать. Мы размышляем над тем, как развернуть контрмем. Это блестяще! Если я прав, то это блестяще. Я прав?

— Барт, — произносит Уилер. — Когда ты вступил в Фонд, тебя учили, что придет день, когда тебе придется, почти не имея времени на подготовку, пожертвовать большей частью или даже всем своим существованием, чтобы защитить то, что больше всего нуждается в защите. Ты проработал здесь тридцать лет. И все это время ты знал, что эту жертву рано или поздно придётся принести. Нас всех этому учили.

Хьюзу кажется, будто на него падает тень. Он смотрит на Майкла Ли, своего директора, который еще ничего не говорил.

— Ты прав, лаборатория уже построена. Работы были закончены в последние сорок восемь часов. Строительная бригада была обработана амнезиаками и уволена. Но работа еще не началась. Вот для чего сегодня мы собрались, — рассказывает Ли.

— Так вот где мои люди.

— Да, вот где твои люди, — продолжает Ли. — Они ожидают в бункере. Мы подготовили легенду и сфальсифицируем твою смерть. Время пришло. Сейчас ты отправишься в подполье.

— Сейчас? Нет. Я… я сомневаюсь в этом.

— Твоя команда выступила добровольцами. Я лично о них позаботился. Они хорошие люди, — произносит Ли.

— Чёрта с два, — говорит Хьюз, — я сам на такое добровольцем подписался.

— Барт! — восклицает Уилер.

— Любая предыдущая версия меня, которая согласилась на это, — продолжает тот, — была проклятым придурком, и я не соглашаюсь с его взглядами. Это же тюремное заключение! Я не хочу провести двадцать лет без возможности увидеть Солнце. Я не хочу быть похороненным заживо на работе. У меня есть…

Он замолкает, и пристально смотрит через стол расфокусированными глазами. Он собирался сказать «У меня есть семья.»

Но у него ее нет.

У него все еще есть сестра — она сотрудница Фонда, как и он сам. Но он не может поговорить с ней, а она не может поговорить с ним. Они пытались.

Он пробует другой заход:

— Этот план… имеет очень низкую вероятность успеха. Сроки плохие. Сейчас 2008. SCP-3125 будет здесь к концу 2010-х.

— Этот план имеет отличную вероятность успеха, — заявляет Грейвс.

— Определи, что ты имеешь в виду под словом «отличный» — отвечает Хьюз.

— Больше пятидесяти процентов. Если за это возьмешься ты. Грейвс передает толстый отчет, который, вероятно, подкрепляет его точку зрения.

Хьюз присматривается к документу. Он видит свое собственное имя на обложке. Проклятье. Пятьдесят процентов это неплохо. Если бы он был кем-то другим в этой комнате, он бы хватался за этот шанс обеими руками.

Грейвс продолжает. — Ты убедил нас, что это должно быть сделано. И что именно ты должен руководить этим. Ты был готов к тому, чтобы принести эту жертву. Он переворачивает назад страницу документа. Глазное яблоко его трутня быстро пробегает по странице и находит нужный отрывок. — Позволь мне процитировать тебе твои собственные слова: «SCP-3125 представляет собой угрозу мультивселенского масштаба. Оно угрожает соседним с нами реальностям. Он угрожает микро-вселенным внутри нашей макро-вселенной. Оно угрожает вселенным, в которых наша существует под видом фантастики…»

— Можете думать об этом как о тюремном заключении, если вам так будет легче, — перебил его О5-8. — Отмените свое согласие, если хотите. Но отсюда вы отправитесь в бункер и только в бункер.

Хьюз снова бегло осматривает стены комнаты. И тем самым выдаёт свои мысли с потрохами.

— Дверь закрыта, доктор Хьюз. — заявляет О5-8. — Вы не выйдете отсюда, пока мы не закончим.

— В чем заключается моя легенда? — спрашивает Хьюз. — И как вы планируете сделать это?

— Утечка гелия в S167-B03-312, - объясняет Грейвс. — Утечка будет реальной. Там уже находится поддельное тело, его невозможно отличить от настоящего. Мы немного вмешались в ваше общедоступное расписание на день. Таким образом, вы должны были бы сейчас оказаться в той комнате, а не в этой. Что касается…

— Он тянет время, — говорит Грейвсу и остальным О5-8. — Ему не нужно ничего этого знать.

— Назови кого-нибудь еще, — предлагает Ли. — Серьезно. Кто еще в мире, кроме тебя, имеет реальные шансы решить эту проблему? Кого мы могли бы послать вместо тебя?

Хьюз не отвечает. Нет больше никого. Действительно, в целом мире больше никого нет. И он может справиться с этим.

Ли продолжает давить. — Есть ли кто-нибудь еще? Даже если они не хотят. У кого есть нужные нам навыки, кроме тех, кто сейчас находится здесь, в бункере?

Мир немного меняет позиции. Ли теперь стоит. Уилер встревоженно оглядывается по сторонам, сжимая подлокотник своего кресла. В кулаке у нее — авторучка без колпачка. Выглядит так, будто она что-то только что вспомнила. О5-8 бросает взгляд на Уилер, озадаченный ее реакцией на, казалось бы, ничто. Хьюз ничего не замечает.

— Больше никого нет. Только я, — произносит Хьюз.

— Только ты… — рассуждает вслух Ли. — Это меня устраивает.

— Погоди секунду, — говорит Уилер.

Будто из ниоткуда, Ли достает пистолет. Огромные фиолетовые зрачки Хьюзова трутня сжимаются до размеров игольного ушка.

Это не часть какого-либо плана, и все в комнате знают это. Пистолет — настоящий. Невозможно, чтобы у него было здесь оружие. Уилер начинает подниматься из своего кресла. Ее собственный пистолет заперт в ящике снаружи.

Ли прицеливается в грудь Барту Хьюзу и стреляет дважды. Первая пуля пробивает насквозь его легкое. Вторая, выпущенная пока Хьюз падает, отскакивает от пуленепробиваемого экрана его ноутбука и рикошетит в стену конференц-зала.

* * *

Ли разворачивается, на сей раз прицеливаясь в О5-8. Он стреляет еще два раза, и каждый выстрел производит оглушительный электронный скрежет и яркую вспышку зеленого цвета — защита О5-8 поглощает кинетическую энергию. Уилер делает выпад в сторону Ли, хватая его за руку, в которой он держит оружие, и отклоняя ее вверх одной рукой, а второй рукой вонзает авторучку ему в горло. Ли сопротивляется. Уилер давит сильнее, вскрывая ему горло. Пальцы Ли ослабевают, и она отбрасывает в сторону пистолет. Ли булькает в агонии и падает назад, тщетно зажимая свою рану. Он разбивает свою голову — точнее, трутня, которого он носит на голове — о стеклянную дверь переговорки, и сползает в растекающееся красное озеро. Он нейтрализован.

Проходят две секунды, за которые ничего не происходит.

О5-8 и Уилер встречаются взглядами.

— У вас есть какие-то мысли? — спрашивает он тоном, требующим немедленного ответа.

— Майкл Ли был скомпрометирован, но я не знаю, почему так случилось, — произносит Уилер. Она ставит пистолет на предохранитель, убирает в кобуру и перелезает через стол, чтобы проверить Хьюза. Он мертв. Грейвс тоже мертв. Когда, черт возьми, Грейвса успели подстрелить? Что сейчас произошло в этой комнате? — Вся Зона может быть тоже подвержена этому влиянию сверху донизу.

— У меня еще остались вопросы, — начинает О5-8. Удар смертельно сильного жара и света прерывает его на полуслове, прожигая стену за его спиной. Он пригибается, уворачиваясь.

Уилер разворачивается, чтобы отследить источник, прицеливаясь из пистолета окровавленными руками. Что-то пробивает себе путь лазером через шлюз блока содержания. Лазер достаточно мощный, и управляют им с роботизированной точностью. Это происходит почти слишком быстро, чтобы успеть увидеть.

— Мой личный охранник, — произносит О5-8. — Он услышал выстрелы.

— Отзовите его, — говорит Уилер. — Если условия содержания в этом блоке будут нарушены, то SCP-3125 придет за всеми нами.

— Блок герметично запечатан. Я не могу подать какого-либо сигнала, пока дверь не будет открыта.

— Это проблема…

Шлюз открывается, а затем разрывается на части. Огромный блестящий черный бронированный механоид вырисовывается в пробитой бреши, и ему приходится пригнуться, чтобы заглянуть в комнату. Выглядит это так, будто лимузин О5-8 встал на ноги и пошел. Все еще невозможно догадаться, может ли находиться внутри пилот-человек. Позади него, вдалеке, виднеется обездвиженная Бохнер — она припечатана к одному из стульев порядочных размеров каплей прозрачного оранжевого клея.

— Помогите! — кричит она.

Уилер ощущает, будто черная волна прокатывается по ней, вливаясь в камеру содержания из пространства снаружи. Она бросает оружие и поднимает руки. Быть обнаруженной с дымящимся пистолетом вряд ли представит ее с хорошей стороны. Она точно не знает, что именно контролирует механоид — человеческий разум, электроника или что-то другое; но он может быть склонен к принятию плохих решений.

— Отставить. Опусти оружие, — говорит своему телохранителю О5-8. Тот останавливается, но один его лазер все еще движется настолько быстро, что глаз едва успевает отслеживать его движения. Лазер переводится между четырьмя неподвижными целями, — Уилер, Хьюзом, Грейвсом и Ли. Он ждет движения.

Ли, все еще не совсем мертвый, дергается. В ответ лазер выпускает один единственный импульс, распыляя на атомы его голову и трутня на ней. Теперь он перемещается по более короткой траектории, двигаясь по кругу между тремя оставшимися мишенями. Уилер не двигается ни на миллиметр.

— Я сказал «опустить оружие»!

На этот раз слова О5-8 достигают цели. Лазер отключается и устанавливается в нейтральное положение.

Уилер расслабляется.

— Ли был скомпрометирован, — повторяет она. Она в спешке идет в дальний конец комнаты, где на стене расположена аптечка. — Нам нужно вывести вас отсюда. Затем нужно стерилизовать Зону.

— Скомпрометирован когда? — спрашивает О5-8. — И кем? Мне дали понять, что SCP-3125 меняет сознание своих жертв, заставляя их тела полностью подчиняться своей воле, и делает их биологически неспособными делать что-либо кроме распространения его основных идей. Однако Ли сохранил высокую функциональность.

— Значит, мы в чем-то просчитались, — отвечает ему Уилер. Она разбрасывает большую часть аптечки в стороны, оставляя только капсулу необычной формы, с тонким наконечником и розовой жидкостью внутри.

— А пистолет? Нас всех обыскивали при входе.

— Я не знаю. — Уилер на ходу придумывает несколько способов пронести оружие в комнату незамеченным. Оно могло быть оставлено самим Ли в уборной во время предыдущего визита. Бохнер может быть в этом замешана. Может быть и кто-то другой. Она думает о том, что есть огромный шанс того, что три члена команды Хьюза тоже были убиты.

Но эти догадки не имеют никакого практического смысла. Она прижимает капсулу к своему правому запястью и вводит первую половину дозы. Это химический амнезиак быстрого действия, и она надеется, что разделенной на двоих одной дозы будет достаточно.

— Разве сейчас не та часть, когда должен появиться SCP-3125? — намекает О5-8. — Я абсолютно точно чувствую… что-то. В моей голове. В моем трутне, я полагаю.

— Я тоже. Закатайте ваш рукав. Вам также придется отключить свою защиту на секунду. — Он подчиняется, и Уилер вводит ему остаток средства. Уилер мечтает о том, чтобы подобные щиты входили в стандартную экипировку, но их исключительно тяжело найти, и существуют серьезные противоречия и побочные эффекты, связанные с ними.

Снаружи, Бохнер издает булькающие звуки и начинает говорить на неизвестных ей языках. Теперь она снова кричит. Когда Уилер смотрит в ее сторону, что-то длинное и темное, острое, будто дротик, и разветвленное на волокна, спускается откуда-то с потолка склада. Оно обвивается вокруг стула, к которому приклеена Бохнер, и поднимает ее в воздух. Появляется второй тонкий щуп. С любопытством он обследует среднюю часть ее тела, покрытую клеем, а затем пробивает ее насквозь, будто булавка протыкает бумагу.

Она завывает от боли, литры крови выплескиваются наружу и заливают пол под ней. Щуп удаляется, затем делает вторую дыру рядом с первой, и продолжает в том же духе.

Еще больше паучьих лапок пронзают механического телохранителя О5-8 и вытаскивают его из шлюза, быстро разбирая на искрящиеся кусочки. Лазер неистово мигает, пока машина гибнет. Это бесполезно.

Где-то вдалеке включается предупреждение о нарушении условий содержания для всей Зоны.

— Это же меметическая угроза, — говорит О5-8 по большей части сам себе. — Откуда здесь появились паукообразные?

— У вас есть другой способ передвижения? — спрашивает Уилер.

— Да, в S167-B02-101 есть спасательная капсула, — произносит О5-8.

Пока он говорит это, Уилер записывает окровавленной ручкой номер на своей руке. — Под землей? Вы уверены? Нужен ли код, чтобы открыть дверь?

О5-8 перечисляет пять цифр. Он хватается за голову. Его трутень недовольно дергается, меняя цвет и форму, будто инфекция распространяется по его бледно-голубой коже. — Я это чувствую. Будто стальные челюсти. Это… крайне неприятно.

— Нам нужно добраться до спасательной капсулы, — сообщает ему Уилер. — Больше ничего не имеет значения. Нам не нужно помнить, зачем нам туда идти. Понятно?

Паучьи лапы достигают шлюза и начинают разрушать комнату на кусочки. Они быстро двигаются, хватают все подряд и очень злые. Они знают, что в комнате есть что-то важное, но не могут до этого добраться. Кость черепа слишком прочная, чтобы ее можно было сломать.

У О5-8 нет большого опыта полевой работы. Амнезиак затуманивает его мысли. — Теперь вы за главного, — говорит он сонным голосом. — Спасательная капсула. Ведите.

Уилер хватает его за руку. В другой руке у нее пистолет, принадлежавший Ли, — в нем еще осталось достаточное количество боеприпасов. — За мной, — говорит она. Она уже делала это раньше. Она об этом не знает.

Складской потолок начинает прогибаться.

* * *

Но что это?

Где это? Как выглядит SCP-3125? Его движущая сила, его происхождение, его modus operandi — как много из этого возможно узнать? Нужно ли знать это, чтобы решить проблему? Имеет ли значение, насколько высок интеллект, когда он уже внутри коробки, когда ему объявлены шах и мат?

И какую разрушительную для разума форму может принять контрмем? Как могут человеческие руки создать что-то настолько разрушительно мощное и устойчиво держать его; какой человеческий разум сможет совладать с этим, не взорвавшись при этом изнутри? Что сделает применение в гневе данной концепции с информационным пространством человека? Как далеко от решения находится современная меметика? В одном году или в целом столетии? Какой безумной и невозможной идее только что Хьюз посвятил себя?

Он не знает ничего. Он знает, что Зона 167 разваливается, и что-то жестокое и психически ненормальное заполняет ее коридоры и ее людей; бродячий рой, который превращает каждого человека в худшую из возможных вещей, которой он мог бы стать — в существо, которое стоит неправильно, которое выглядит неправильно, бесцветное и яростное. Он изо всех сил мчится по коридорам, затем вниз по вентиляционным шахтам, которые приведут его глубже. Он маленький, и передвигается он быстро и скользко. Он может это сделать. Он может запереть себя внутри.

Он не знает, что нужно трутню для выживания. Все что он видел — клетки. Он не знает рутинной работы по уходу за ними, которую проводила Бохнер. Живут ли зародыши в воде или в плазме крови C. gigantes? Кормят ли их по рецепту? Ему необходимо воссоздать собственную биологию до того, как он умрет от истощения. Он не знает, как построена модель его разума. Думать больно.

Но думать — можно.

### Blood/Brain

День и ночь больше не сменяют друг друга.

Примерно спустя неделю своего путешествия Уилер понимает, что может провести эксперимент. Он выбирает здание с высоким потолком, чтобы поспать в нем, — библиотеку. Перед тем, как лечь спать, он настраивает маятник Фуко — подвешивает тяжелый камень за проволоку к потолку и заставляет его раскачиваться. На следующее утро медленный маятник все еще раскачивается, и его ось качания изменилась. Он качается примерно под прямым углом к отметке, которую Уилер сделал перед сном.

Это означает, что мир все еще вращается.

Если подумать, то он точно не знает, доказывает ли это что-либо. Неизвестно, существуют ли еще Солнце, Луна, и любое другое небесное тело вообще, кроме красно-черной глазницы на горизонте. Этот глаз никогда не движется. Он отбрасывает длинные, угрожающие тени, и при этом достаточно яркий, чтобы ослепить Уилера всякий раз, когда ему приходится идти приблизительно в этом направлении — а это около половины всего пути. Несмотря на вещественные доказательства, нет ощущения того, что он идет по настоящей Земле или не находится во сне. Уилер чувствует себя муравьем, ползущим по фасаду грубо высеченного монолита, сквозь руны, вырезанные на нем, руны, которые образуют неудержимую, апокалиптическую мифологию. У него мигрень, и под конец большинства «дней» его зрение искажается пятнистыми разноцветными зигзагами. Уилер чувствует, будто весь мир постоянно осыпается под его ногами, и он вместе с ним стремительно падает в бездну.

Его еще не поймали. Яростный феномен, о котором его предупредила Ульрих, не появился, и это заставляет его чувствовать себя все более и более удачливым, но в то же время и нервничать. Уилер носит с собой найденный пистолет, с которым немного попрактиковался, — он стреляет куда лучше используя только правую руку, чем мог предположить. (Его левая, искалеченная рука, может только трястись. Приходится прижимать ее к груди при стрельбе.) Пистолет дает ему меньше уверенности, чем хотелось бы. Такое ощущение, будто если в определенной ситуации придется применить оружие, оно внезапно превратится из работающего пистолета в неудобную металлическую помеху, — взрывоопасную вещь в кармане, которая лишь отвлекает. Иногда он видит на горизонте фигуру размером с небоскреб, проходящую мимо. Он либо замирает, либо прячется, и она его не замечает. Если не обращать на это внимания, мир выглядит опустевшим, пустынным, как перевернутая машина в грязной канаве. Открытые двери, все еще мигающие фары. Уилер чувствует себя… оторванным. Везучим. Виновным.

Он держится подальше от городов, и еще не попадал в поле зрения саркофага — Ульрих была уклончива в их описании, и посоветовала ему самым решительным образом держаться от них подальше. Но в одну из «ночей» он выбирает плохое место, чтобы разбить лагерь, где ветер и рельеф местности доносят до него из долины звуки одного из саркофагов. Этот звук, несмотря на свою слабость и расстояние до него, вызывает настолько интенсивные и непереносимые кошмары, что приходится встать, собрать снова свои вещи и уйти подальше на столько миль, на сколько возможно. Звук создает у него в голове такие мысли, которые Уилер очень не желает больше вспоминать.

Он заходит в магазин, и, вместе с консервированной едой и водой в бутылках, крадет дешевые цифровые наручные часы. На них отображается дата: сегодня понедельник, 17 апреля, и только что прошел обеденный перерыв.

Время все еще движется. На каком-то уровне, все это принимается как факт, ведь оно действительно происходит.

* * *

И если оно действительно происходит, то что тогда делать?

Теперь больше нет никакой двусмысленности насчет того, что конкретно происходит. Ни в разуме Уилера, ни в разуме кого бы то ни было еще. Мир уже давным-давно проник сквозь пограничный антимеметический слой SCP-3125 в его радиоактивное ядро. SCP-3125 больше не нужно делать вид, что это не то, чем оно является на самом деле. Чем оно еще может быть? Какая сейчас уже разница? Что может ему противостоять? Оно стоит прямо здесь, на виду. Уилер его видит. Вся реальность, обладающая сознанием, его видит. Это происходит везде и со всеми. Физически невозможно представить себе что-либо еще.

Не существует худшего варианта развития событий, чем тот, который происходит сейчас. Здесь нет гонки против времени; нет тикающих часов; нет последней секунды, ведь последняя секунда была годы назад. Нечего больше предотвращать. Вот она, финальная позиция в игре, наивысшая и самая утонченная форма человеческой цивилизации. Это облик следующего миллиона лет.

SCP-3125 стоит здесь. Чудовищный, обыденный и равнодушный.

Уилер наедине со своими мыслями уже долгое время, и мало о чем еще он может подумать. Он морщит свой лоб, долго моргает, снова смотрит, и осознает чем было то, чего он не видел…

SCP-3125 стоит здесь. Стоит, как человек.

* * *

Он добирается до Зоны 41 к началу мая. Его биологические часы давно уже сбились к этому моменту; на часах около полуночи, когда его взгляд впервые замечает нужное место.

Защитное поле, вдавленное глубоко в реальность взрывом антимеметической боеголовки, окружает Зону, и это излучение ощущается за несколько сотен метров вне периметра. Барьер лишь психологический, и вовсе не существует на физическом уровне. Прочный оплот неуместности. Здесь ничего нет. Просто продолжай идти. Несмотря на то, что он был предупрежден насчет подобного, Уилер поддается эффекту. Спустя тридцать минут ходьбы дальше по дороге он сверяется со своей картой, осознавая, что произошло, и поворачивает назад. То же самое происходит и во второй раз. С третьей попытки ему удается пройти. Всего лишь навигационное счисление и сила воли.

По какой-то причине он представлял себе древние, существенно заросшие руины, но нарушение условий содержания, которое привело к разрушению Зоны, случилось только восемнадцать месяцев назад, да и взрывная волна бомбы, которая положила конец этой вспышке, была образной, а не физической. Примерно треть главного здания Зоны 41 разрушена до основания, однако все остальное идеально целое и нетронутое. Мать Природа не присвоила себе эту территорию, а сучковатые деревья не прорастают из поврежденной стороны.

Уилер выдыхает. В этом месте царит спокойная, безопасная атмосфера. Будто бы в Зоне 41 существует свой собственный прохладный микроклимат. Становится легче думать. Даже свет здесь слегка желтоватый, более естественный.

Главный вход в Зону запечатан стальными дверями, но Уилер обходит вокруг поврежденной стороны здания и находит способ пройти через обломки. Он двигается в слегка медленном темпе. Нельзя позволить себе допустить ошибку, но Уилер знает, что если пойдет слишком медленно, то он сильнее задумается о сложившейся ситуации, испугается, и ему придется отступить и покинуть здание. Покойная Дэйзи Ульрих уверила его в том, что эта Зона безопасна. Затем она приступила к сбивающим с толку длинным объяснениям того, что в точности из себя представляет «Безопасный». Нет сущностей, способных спонтанно, по собственному желанию навредить человеку; нет сущностей, нуждающихся в активных и сложных процедурах содержания. Безопасный SCP может быть оставлен в темной, закрытой комнате на неопределенный срок без всякого риска, объяснила она.

— Ядерная бомба — «Безопасный», — сказала она, приводя традиционный пример.

— Ну, — ответил он. — В какой-то степени, так оно и есть.

Эта Зона безопасна, успокаивает он себя, пробираясь вперед. Самые пугающие вещи, с которыми ему придется встретиться это крысы, и— он отпрыгивает назад, направляя свой фонарик на пугающую фигуру— трупы.

Труп сидит, прислонившись спиной к стене коридора. Он сжимает боевой нож, который он же и воткнул по рукоятку во внутреннюю часть собственного бедра, открывая взгляду фонтанирующую кровью артерию. Уилер прижимается к стене, неспособный пристально смотреть на труп, равно как и выпустить его из поля зрения, на случай, если он… что-либо сделает. Уилер чувствует, что вот-вот упадет в обморок. В данный момент это не приносит особой пользы, но люминесцентные лампы в коридоре включаются, активированные его движением, и дают возможность гораздо лучше взглянуть на случившееся. Картина перед ним настолько кровавая, насколько вообще может быть любое самоубийство.

— Нет, спасибо, — говорит он, делая шаг назад. Он проходит в обратном направлении весь коридор и дальше, через руины, к ядовитому месту в красных оттенках, которые выдают себя за дневной свет, и там его тошнит.

* * *

Ему приходится долгое время уговаривать себя, чтобы заставить вернуться обратно.

Он находит еще множество трупов. Некоторые из них сгруппированы — они погибли во время жестоких стычек или более запутанных событий, которые Уилер не в состоянии полностью воссоздать. Некоторые тела расчленены или просто разорваны на мелкие кусочки. Часть тел выглядят так, будто они погибли значительно раньше, чем остальные. Они представляют из себя немного больше, чем тонкий, как папиросная бумага, слой кожи, обернутый вокруг скелетов, и странные вещи написаны позади них на стенах. Почему? Уилер никогда этого не узнает.

Здесь все еще есть электричество, все еще течет вода.

Сначала почти каждая дверь, которую он встречает, оказывается закрытой. Но он собирается с духом и возвращается к каждому из мертвых сотрудников Фонда по очереди, собирая их ключи и пропуска. В скором времени он получает контроль над этим местом — лишь несколько высокозащищенных командных пунктов и камер содержания отказывают ему в доступе.

К этому моменту, его задание становится бессрочным. Если Хьюз не находится где-то в Зоне 41 — что, почти наверняка, так и есть —, то Уилеру нужно найти информацию, которая приведет его к его нынешнему местоположению. Ему нужны данные.

Он собирает различные электронные устройства: телефоны, ноутбуки, созданные Фондом компьютерные терминалы с толстыми корпусами. Большинство из них требует пароли или ПИН коды, которые ему негде достать, но несколько могут быть разблокированы используя пропуска или биометрические данные, которые можно получить, если отнести устройство к подходящему телу и прижать лицо или палец к сканеру. Устройства все еще заряжены. Уилер не может найти что-нибудь, напоминающее показатель заряда батареи ни на одном из них. Он медленно усваивает ключевой урок: Фонд строит вещи, направленные на выносливость. И даже если Фонд, как группа людей, отсутствует, физические системы, построенные ими, все еще здесь — работающие и готовые к использованию.

Логотип Фонда SCP — самый бросающийся в глаза значок на главном экране всех устройств до единого. Ульрих сказала ему высматривать конкретный знак, концентрические круги с тремя стрелками, направленными внутрь. Неминуемо, как и бесчисленное множество сотрудников-новичков до него, Уилер тратит впустую значительное количество часов, просматривая записи. У Фонда есть специфический, легко узнаваемый домашний стиль, который должен описать даже самые умопомрачительно странные аномалии абсолютно обыденными, основанными на фактах терминами. Даже сильно отредактированная, — различные пользователи видят различное количество удаленных данных, но есть большое количество информации, которую он не сможет увидеть, независимо от того, чью личность он использует — база данных располагает к до странности захватывающему чтению.

Хьюз упоминается множество раз. По всей видимости, у него было большое количество перекрестных научных специальностей, а во многих записях он упоминается как проектировщик камер содержания. Уилер делает детальные заметки, собирая по кусочкам последовательность его карьеры…. а затем случайно натыкается на личное дело Хьюза, текст которого практически полностью совпадает с тем, что он сам обнаружил.

В биографии есть огромные дыры. Последняя запись, относящаяся к настоящей деятельности Хьюза, была сделана в 2007 году. А затем, в 2010, после нескольких лет, появилась заключительная заметка, единственное предложение без подписи:

Похоже что те, кто знает судьбу Хьюза, ее и встретили.

КОНЕЦ ФАЙЛА

Уилер целую минуту хмуро смотрит на бесполезную запись. Выглядит, как загадка. Долгое время Уилер был просто одержим различными головоломками и кроссвордами, но ему кажется невероятным, что тайная организация наподобие Фонда оставит загадочные подсказки другим сотрудникам, вместо четких, прямых инструкций. А значит, запись, скорее всего, должна пониматься буквально: Не ищите Хьюза, если не хотите разделить его судьбу.

Уилер откидывается в кресле и созерцательно разглядывает потолок. С другой стороны, запись также означает:

Хьюза можно найти. Это уже делали раньше.

* * *

День и ночь больше не сменяют друг друга, но он окончательно вымотался. Тело намекает ему на то, что нужно поспать. Он спит на диване в комнате отдыха сотрудников, на противоположной стороне здания от красного глаза. Там есть автомат с едой, и даже есть легкие закуски внутри, но у него совсем нет наличных. Он думал о том, чтобы разбить стекло, но если он облажается и сильно порежется, то во всем мире не осталось ни единственного доктора, который сможет зашить его рану. Он раздумывает, исключает этот вариант, и обыскивает ближайшее тело на предмет мелочи.

Пока он пытается заснуть, что-то приходит к нему, как поток острой, тревожной энергии. Оно хватает его за плечо. Вставай, — кричит оно ему издалека. Ты не имеешь права отдыхать. Выполни расчеты. Это все еще происходит. ИДИ.

Он поворачивается на другой бок, не обращая никакого внимания.

Его разум беспокоит то, что он может это игнорировать. Интересно, может в его теле отсутствует какой-то важный орган? Ведь он должен дрожать от смеси гнева и ужаса прямо сейчас, так? Почему он в душе так спокоен? Он смотрит на SCP-3125, одно только существование которого, в теории, должно парализовать его страхом. Он смотрит на то, что SCP-3125 делает, и это должно наполнить каждую клетку его тела яростной целью. А еще он смотрит на свою собственную значимость во всей этой попытке, и производит приблизительную оценку шансов. Он проводит расчеты, и произведение всех множителей округляется до, черт возьми, приблизительно нуля.

Это не сработает. Вот почему.

Это должно остановиться! Это должно закончиться! ПОЖАЛУЙСТА!

Свернувшись калачиком в своем спальном мешке, крепко закрыв глаза, Адам Уилер бормочет чему угодно, что может слушать:

— Это не сработает.

* * *

Рядом со входом в Зону — он не может выяснить, как открыть стальные двери, даже изнутри — он находит офис охраны с распечатанными планами этажей всей Зоны. Он вычеркивает комнаты, которые он уже посетил, а также те, что были разрушены. Все, что осталось — заблокировано. Это только над землей, в любом случае. Под землей протянулось множество туннелей, подобно кротовым норам. Там еще дюжины камер содержания. И, в тридцати этажах под поверхностью Земли, один-единственный бункер невероятных размеров и неустановленного назначения. Именно это помещение, словно магнит, притягивает его внимание.

Ульрих уверила его в том, что эта Зона полностью безопасна.

Пока грузовой лифт спускается, Уилер чувствует, что на него все сильнее давит тревога. Воздух быстро становится теплее, и он понимает, что если лифт прямо сейчас сломается, то он, скорее всего, окажется беспомощным в смертельной ловушке. Не стоило его использовать, лучше бы он пошел по аварийной лестнице. Впрочем, слишком поздно об этом думать.

Лифт достигает пункта назначения. Здесь лишь пустой коридор. Уилер идет по нему, смотря вперед. В дальнем конце коридора находится шлюз, стена белоснежного металла, достаточно большая, чтобы сквозь нее проехал грузовик. Шлюз закрыт, но в нем пробито насквозь семь или восемь смежных круглых отверстий, и в образовавшийся проход может легко пройти человек. За шлюзом находится пустое темное пространство. Уилер пробрался в отверстие и прошел еще пять шагов в темноту, прежде чем подумал, что же он делает.

Внутри лежат фигуры, освещенные скудным светом, падающим из шлюзового коридора — комки, которые вполне могут оказаться мертвыми человеческими телами. Собственная тень Уилера перекрывает большую часть света, и он достает фонарик. Здесь, внизу, стоит абсолютная тишина, а неприятная температура заставляет его потеть. Остальная часть исполинского бункера пуста, насколько далеко может достать свет его фонарика, — но он недостаточно мощный, чтобы полностью осветить столь большое пространство, так что трудно сказать наверняка.

Он продвигается вглубь помещения. По мере того, как он подходит ближе, в его ушах нарастает громкий шум. Уилер насчитывает… четырнадцать мертвых тел. Тринадцать их них лежат в грубом подобии круга вокруг четырнадцатой, — женщины, лежащей на спине. Прямо снаружи круга стоит армейский грузовик с бесполезными остатками сложного технического устройства в кузове. Это, предполагает Уилер, и есть антимеметическая боеголовка. Кабель, ведущий к блоку управления, лежит на полу, прямо под рукой мертвой женщины.

— Ох, — произносит он с ноткой сожаления в голосе, — Так ты, значит, и есть та самая.

Ее пропуск выглядит не так, как остальные. На нем есть яркая красно-оранжевая диагональная полоса, проходящая по всей длине. Уилер подбирает его. В его черепе нарастает рев. Он не может сначала разглядеть, но что-то беспокоит его зрение, золотое с белым пятно на краю зрения, образованное сочетанием густой темноты и яркого света фонарика. Он прищуривается. Там написано: «Мэрион Уилер / Директор Зоны».

Сбитый с толку, он долго и пристально рассматривает пропуск, даже точно не понимая, зачем. Это, конечно, очень распространенная фамилия; если бы он останавливался и глядел с таким же удивлением на каждую Уилер, которую он встречал в своей жизни, то он бы никогда ничего не добился. Но все же, именно она держит свою руку на переключателе, именно она положила конец этой локальной вспышке. Из всех погибших сотрудников Фонда в этой проклятой Зоне, именно она, единственная, не умерла без всякой причины. Он чувствует, будто должен сказать несколько слов.

Но они не приходят к нему в голову.

Он быстро обходит по кругу весь периметр бункера, осматривая пол и стены, пытаясь найти что-либо интересное, но не находит ничего, кроме строительных лесов и инструментов. Затем он возвращается через шлюз к грузовому лифту, бросает на него долгий, разочарованный взгляд, и решает, что использовать его снова будет небезопасно.

Аварийная лестница прекрасно освещена, но тридцать этажей выглядят будто целая гора. По пути наверх Уилеру трижды приходится остановиться, чтобы дать своим ногам отдохнуть.

* * *

Пропуск Директора Зоны открывает ему все. Каждую комнату управления, каждую камеру содержания, каждый файл. Он получает в свое распоряжение всю историю целиком. Он ставит последнюю часть на свое место — оставляет заметку, следуя все тому же безнадежному, но тщательно исполняемому ритуалу, как и все остальные сотрудники Отдела Антимеметики до него. Он выходит из «камеры обратного сдерживания» SCP-3125 с предельно понятными письменными инструкциями самому себе, и точно знает, куда ему нужно идти.

Когда он отходит по лесной дороге подальше от Зоны, он достигает, а затем и пересекает границу антимеметического кратера. Он расправляет плечи, снова входя в среду обитания SCP-3125. Уши закладывает, будто он находится в свободном падении.

— Где ты был прямо сейчас? — кто-то спрашивает его.

Он прекращает ходьбу и щурится от сильного света прямо перед ним, прикрывая свои глаза. Он лишь может едва разглядеть фигуру, стоящую там. Деревья по обе стороны от них шуршат и движутся. Они слишком высокие. Это столбы из пауков, высотой с небоскреб. Волна страха настигает Уилера, сопровождаемая странным облегчением. Вот и все.

— Почему я не могу отслеживать тебя? — продолжает неизвестный человек. Его голос кажется слабым. — Ты такой слабый, будто тебя не существует. Я лишь потратил два дня, пытаясь снова тебя обнаружить. Что с тобой не так?

Уилер ничего не отвечает.

Человек уже ближе. Он не идет, но расстояние между ними сократилось в два раза, и хотя он все еще слишком яркий, чтобы смотреть на него, его голос стал слышаться легче. Его тело мерцает и размывается. — Ты не один из Них, — говорит он. — И ты не один из Нас. И ты уж точно не герой. Меметически ты дерьма не стоишь. Почему же тратишь на это свое время, чем бы оно ни было? Тебе просто стоит убить себя. Это не сработает.

Уилер это знает.

Свет исчезает, и фигура резко обретает четкие очертания, становится физической. Это настоящий человек. Тощий, слегка за двадцать: неряшливый, с неостриженными волосами и небольшой бородкой. На нем нет верхней одежды, а на ключице зияет глубокое черное отверстие — очевидно, что его сюда очень тяжело ранили. Кровь текла по груди, пропитав его джинсы и залив предплечья, засохнув черной коркой. Свежая кровь все еще вытекает, образуя густые слои, что не представляется возможным. Уилер не обращает внимания на второе отверстие у него в животе, неспособный оторвать взгляд от такого количества крови.

Уилер пытается сохранять спокойное выражение лица, но он знает, что это не сработает. Его левая рука, раненая рука, начинает дрожать. Какая-то его часть все еще хочет спросить парня «почему». Но на этот вопрос не существует возможного ответа.

— Именно этим на самом деле является человечество, — объясняет человек, разводя руками в жесте, словно показывая на весь мир. — Мы врали себе тысячи лет, что можем быть лучше. Но вот так дело обстоит на самом деле. Вот, чем мы были всегда. Мы никогда не были чем-то иным.

— Это… — начинает Уилер, затем прерывается, вдруг о чем-то вспомнив. Он прижимает левую руку к груди, правой рукой выхватывает пистолет и стреляет. Это — хороший выстрел. Это — удачный выстрел. Пуля попадает мужчине прямо в глазное яблоко и вылетает с другой стороны черепа. Он падает, взмахнув руками, и приземляется прямо на свое изуродованное лицо.

Уилер задыхается, вспомнив о том, что должен дышать. Он едва не роняет пистолет, сжимая его рукоятку крепче и целясь на разорванные останки головы. Его тошнит, но ему удается сдержать себя. Внутрь — через рот, наружу — через нос. С ним все в порядке. — Он и так уже слишком долго говорил, — словно извиняясь, произносит Уилер.

Он достает спутниковый телефон Фонда из рюкзака, нажимает несколько кнопок, вводя координаты, а затем отходит подальше вдоль дороги. Он поддерживает визуальный контакт с убитым человеком так долго, насколько это возможно, разворачивается, встает на колени, положив телефон на дорогу возле него. Следуя детальным инструкциям, найденным в пункте управления, он крепко прижимает ладони к лицу, закрывая глаза, и прижимается лицом к земле. А затем произносит:

— Эелони заинорай. Огонь.

Орбитальный лазер наносит удар по диагонали. Импульс длится лишь долю секунды, но достаточно яркий в видимом спектре чтобы с легкостью мгновенно ослепить Уилера, если бы тот смотрел на него. Когда Уилер возвращается на место убийства, тела уже нет. Лишь выжженный эллипс на асфальте.

— Я собирался сказать какую-нибудь реплику, вроде: «Это ложь. Вот кто ты на самом деле. Ты — ложь.» Но, к черту все это. — произносит он, глядя на след от ожога.

И если ублюдок сможет восстановиться после такого, то я действительно больше не знаю что делать, кроме как сдаться.

Он поднимает взгляд на небо. Атмосфера не меняется. Небо не становится снова голубым. Отвратительное давление все еще осталось. SCP-3125 остается доминирующей силой во вселенной.

Но, повернувшись, услышав движение в лесу вокруг него, он осознает, что бесчисленное множество пауков — он уже успел забыть про них, настолько тихо они там стояли — начинают рассеиваться.

### Надгробие

Ранее…

Если не считать всей меметической жути, на взгляд Уилера в Зона 41 работать было бы приятно. По крайней мере, в надземной части. Неприглядные, но просторные, кабинеты; большие окна, хорошее естественное освещение, красивые виды на лес. Место для Безопасных.

Зона 167 — громадная и крайне негостеприимная промзона, четыре квадратных километра складов для безопасного содержания, исследовательских лабораторий и административных помещений. Уилеру приходит на ум нефтеперерабатывающий завод. Постройки мрачные, сугубо функциональные и бескомпромиссно непривлекательные. Никакой зелени. Фоном всему этому виду служит грубый рёв — комплекс стоит на равнине, ветер несётся среди бетонных каньонов и острых углов построек.

Чуть больше половины Зоны, как выясняет Уилер, стёрто с лица Земли орбитальным ядерным ударом. Есть край, где резко кончаются неповреждённые здания и дороги, а по ту сторону края — ровный слой почерневших развалин. Уилер предполагает, что лазер выключился в процессе стирания, когда сработала антимеметическая боеголовка комплекса, но точную последовательность событий он восстановить не в силах. Это и неважно. На вероятность найти то, что нужно, это не повлияет. Искомое находится под землёй.

Уилер уже на пределе. Он забрёл слишком далеко и странствовал слишком долго. Во вселенной SCP-3125 в здравом уме он долго не протянет. Происходящее никуда не делось, а хрупкая ответственность единственного в мире человека, который в силах как-то этому помешать, давит на голову, как медленно затягивающийся обруч. Он измождён, зрение постепенно портится от ярких мигреней, а тоска от одиночества совсем одолевает. Хватит с него расследований, хватит Зон. Всё должно закончиться здесь.

Между зданиями 8 и 22Е находится вертикальная точка входа — шестигранная шахта метров тридцать в ширину, с нависающей над ней стрелой крана. Через эту шахту в обширный подземный комплекс Зоны опускали строительную технику и материалы. Она до того широка и глубока, что потоки воздуха возле её краёв как-то причудливо искривляются. Словно шахта хочет засосать его внутрь, кажется Уилеру. По внутренним стенам вниз уходит лестница. Уилер спускается и, ориентируясь по карте, углубляется в подземный комплекс Зоны 167. В отличие от Зоны 41, это место создавалось явно не для Безопасных. Повсюду висят предупреждающие знаки, некоторые символы Уилер не в состоянии сразу понять. Очень скоро начинают попадаться массивные переборки, запертые на электронные замки. Пропуск Мэрион Уилер безукоризненно открывает их каждый раз.

Шлюз модуля содержания S167-00-6183 идентичен тому, который Адам видел в Зоне 41, в полном соответствии со строительным чертежом. Разница лишь в том, что этот шлюз, по-видимому, сохранил герметичность — дырок нет. Трясущейся рукой Уилер проводит картой по считывателю. Дверь отъезжает, за ней открывается стерильная белая буферная камера. Ею много лет никто не пользовался, и воздух стал затхлым. Уилер становится в середину камеры и ждёт, пока отработает вторая половина цикла шлюзования.

Вот и всё.

Его сердце колотится. Это не полезно для здоровья. Насколько он знает, у него нет никаких сердечных патологий. Но откуда бы ему знать? Все кардиологи, что были, теперь в аду.

В последний раз он задаёт себе последний, тревожный вопрос.

— Но если вы здесь, доктор Хьюз, и если вы построили машину, и если она работает — почему вы не вышли на свет?

Он отвечает сам себе, заранее свыкаясь с дурными новостями, которые точно будут впереди:

— Потому что машина не работает. Потому что вы не смогли её построить. Потому что вас нет в живых.

Внутренняя дверь отъезжает в сторону.

* * *

Атмосфера в бункере влажная, как в тропиках, и до того густая, что ощущается её вкус. Она неприятно отдаёт органикой, вроде лимфы или какой-то другой мудрёной телесной жидкости. На потолке есть прожекторы, но в рабочем состоянии хорошо если один из десяти. Везде разбросан хлам. Слева от Уилера — неровный полукруг монолитных модулей-автофабрик, метров за шесть в высоту, и груды произведённого ими барахла. Мебель, инструменты, контейнеры для еды, кирпичи из пеноматериала, печатные платы, бобины с тканью. Справа сотнями громоздятся контейнеры, выложенные в несколько слоёв сплошным рядом вдоль длинной, вогнутой стены бункера. Чтобы дойти до тех, где ещё осталось какое-то сырьё, придётся идти минут десять.

Прямо — трёхметровая стальная стена, изгибающаяся налево и направо. Она охватывает почти всё пространство бункера. Над верхней кромкой стены в тусклом жёлтом свете видно мерное колыхание громадного, спящего организма. Отсюда Уилеру виден только изгиб его влажно блестящей спины, чёрной в зелёную крапинку. Она круглая, почти шарообразная, словно кто-то взял гигантскую ложку для мороженого, выскреб у двухкилометрового человека кусок печёнки и бросил в эту — ассоциация заставляет Уилера нервно сглотнуть — чашку Петри.

Уилер не замечает, что через края «чашки» от автофабрик переброшены трубы шириной в метр, по которым прокачиваются различные необходимые жидкости. Но он замечает высокие башни вокруг организма, которые орошают его полупрозрачным туманом со всех сторон. С потолка слева и справа свисают бесконечно ревущие вентиляторы размером с дом.

И никого вокруг.

Уилер прочищает горло и обращается в пространство так громко, насколько хватает смелости.

— Есть здесь … доктор Бартоломью Хьюз?

Ничего не происходит. По-прежнему ревут вентиляторы. По-прежнему вздымается и опускается организм.

Уилер немного повышает голос.

— Я ищу машину под названием…

Организм просыпается.

— «усилитель нереальности?»

Существо поворачивается, поднимая в «чашке» такие волны жижи, что немного перехлёстывает через стену. Организм подтягивается к стене. Чем больше его тела появляется над краем, тем очевиднее становится, что в плане анатомии он не разнообразнее, чем казалось на первый взгляд. Не считая кургузых плавников, это сплошной, почти шарообразный, комок биомассы. Кажется, что он безглазо таращится на Уилера.

Уилер приходит к выводу, что здесь ему больше быть не хочется. Он поворачивается, чтобы выйти из бункера, но дверь, как оказалось, успела закрыться у него за спиной, так же беззвучно, как и открывалась.

— А.

Панель управления шлюзом находится сбоку. Уилер быстрым шагом, не срываясь на бег, чтобы не привлекать внимания резкими движениями, подходит к пульту и в очередной раз достаёт краденую карточку доступа. Провести ею по считывателю Уилеру не даёт волокнистая красная паутина, вылетевшая из ниоткуда и захлестнувшая его запястье.

Мгновение-другое Уилер дёргается, но высвободить руку не получается — паутина липкая и жутко твёрдая, словно под ней есть кости. Хватка непоколебимая. Он оглядывается назад, но не успевает как следует рассмотреть, из какого места на теле организма выхлестнула эта паутина. Организм уже открыл глаз — всего один, десятки метров в диаметре. Должно быть, он занимает немалую часть всего объёма тела. Радужка ярко-розовая, а в ней — четыре колоссальных чёрных зрачка.

Голос существа не слышится в привычном понимании. Он доходит до головы Уилера как исступляющий белый шум, как комариный писк в режиме стерео.

ЕСТЬ ЛИ У ТЕБЯ

— Есть что?

НЕТ ДОКТОРА. НЕТ МАШИНЫ

Вылетает ещё одна нить паутины, потоньше. Хватается за пропуск в руке Уилера и аккуратно выдёргивает его из пальцев. Нить сокращается и держит пропуск перед глазом организма.

УИЛЕР

— А, — говорит Адам. — Да, тут что-то вроде совпадения…

Нить напрягается и поднимает Уилера за руку в воздух. Он бесполезно болтается, едва разбирая, что творится. Взгляд застилает что-то ярко-розовое, а потом Уилер с воплем вонзается в самый большой из четырёх зрачков Барта Хьюза.

* * *

Когда он забрался в бункер, там никого не было. Коллеги куда-то подевались. Ему пришлось счесть их мёртвыми. И, по редкой для себя непредусмотрительности, он позабыл отгрызть один из пальцев своего человеческого тела, прежде чем сбежать с места перестрелки. Не имея при себе образцов человеческой ткани, он был лишён возможности склонировать себе тело на замену. Он понял, что ситуация безвыходная.

Уилер говорила ему, что ради защиты дела Фонда ему придётся пожертвовать почти всем, что составляет его жизнь, а то и не «почти». Рассудком он и сам это всегда понимал, так что её слова были лишь напоминанием. Но такого он был неспособен представить. Да если бы и был, никакая фантазия не подсказала бы ему, каково испытывать такое непосредственно. Несколько раз он едва не опустил руки. Дисморфическое расстройство само по себе едва не свело его в могилу.

Но. У него был долг. Задача требовала решения.

В теле трутня он грыз эту задачу год. Разработал для себя инструменты, компьютерную периферию и письменные принадлежности для коротеньких, но весьма подвижных ложноножек. Построил миниатюрные аналоги кресел и прочей мебели. Разработал маленькую жизнь для себя лично. План упражнений. Даже какие-то хобби. Спал он в ёмкостях с питательной жижей.

Ещё до конца первого месяца он, к своему удовольствию, доказал, что искомый контр-мем существует за пределами понимания людского интеллекта. От контакта с ним у человека в переносном смысле вспыхнул бы разум; вполне возможно, что физическое тело занялось бы огнём в прямом смысле, до того активной была бы реакция на стопроцентную и неисправимую неправильность всех аспектов вселенной вокруг него. Чтобы создать контр-мем ему потребовалось бы начать с человека в качестве носителя «одноклеточной» базовой идеи и усилить эту идею искусственным путём, с помощью машины.

Ко второму году он до такой степени продвинулся в разработке и сооружении машины, что понял, что её невозможно будет построить. Теория слишком сильно расходилась с практикой. Эксперименты шли пугающе не по плану, что указывало на фундаментальные ошибочные подходы в архитектуре. Его машина не сможет и не будет делать то, для чего её конструировали. Он выбросил все наброски. Нужен был иной подход. (на задней стороне его сетчатки болтается распятый силуэт, тонет в узких жёлтых лучах сфокусированного света, тянет кислород из его кровеносной системы и бросается крохотными мыслями в ответ. Силуэт сходит с ума от страха и отвращения, но он гораздо крепче, чем кажется самому себе, и он приспосабливается. «Это ты» — с трудом булькает человечек. «Нет усилителя. Ты и есть усилитель.»)

Он секвенировал собственный генетический код и провёл его инженерный анализ. Он создал системы жизнеобеспечения и перестроил внутреннюю часть бункера — как и было задумано изначально, хоть и не до такой степени. Он улучшал структуру своей физиологии — постепенно, год за годом — до тех пор, пока размеры и сложность его мозга не позволили ему мыслить монументальные, радикальные, сложные мысли, не поддающиеся упрощению.

(«Так почему ты не стал?» — спрашивает кроха. «Ты же мог в любой момент открыть бункер. Чего ты ждал?»)

Как-то раз, странствуя по человеческому пространству идей, он увидал себя. Он создал примитивное меметическое описание себя самого, очистил от посторонних примесей, сфокусировал, построил немного догадок, и вот оно: комплекс сверкающих огней в форме человека посреди роя похожих людей, живых и мёртвых, настоящих и вымышленных. Видеть себя в общем порядке, с такой возвышенной перспективы — захватывающее переживание, способное отрезвить любого. Он был крохотным. Он помахал. Он помахал в ответ.

И когда он увидел себя, он наконец осознал, кто он такой и в чём его роль. Он — безумный технический гений, сумасшедший изобретатель, тот, кто на практике воплотит абсолютное оружие. Но направлять это оружие будет не он. Искры той базовой идеи, которую требовалось усилить, не было в его голове и не было в этом бункере. С математической точки зрения — и не могло быть. Не так всё было устроено. Искру должен был предоставить кто-то ещё.

(Кроха перестаёт дёргаться. С усилием он поворачивает голову налево, потом направо. Он видит, что рядом с ним на сетчатке есть и другие, более старые силуэты, уже почти слившиеся с мембраной, не могущие больше жить или мыслить самостоятельно. Это его изрядно тревожит. «…Но кто?» — спрашивает он.)

Не дёргайся.

(Мозг крохи взрывается, как подетальная схема.)

* * *

Вот лес.

Вот красивый, большой дом в лесу, вот сад за домом, вот окружённый высокими хвойными деревьями, аккуратно подстриженный газон. На газоне неровным кругом расставлены кресла, и где-то двадцать пять человек сидят или стоят с напитками или бургерами в руках. К обильно дымящемуся мангалу выстроилась очередь. День прекрасен в превосходной степени, и совершенно ничего ужасного не происходит.

Адам Уилер знает, что с ним что-то не в порядке, раз он не может не отторгать такую сцену. Всё слишком внезапно и слишком приятно, чтобы быть реальным. Он как будто в порядке, чист и здоров. От осознания того, что рука снова на месте, он хватает ртом воздух и с трудом сдерживается от слёз.

К нему подходит некто и тянет руку для пожатия.

— Вы, наверное, Адам. Рад видеть. Барт Хьюз.

Для своих пятидесяти Хьюз выглядит очень моложаво. Он тощий, невысокого роста, с гривой седеющих волос, на носу — толстые очки в увесистой оправе. Уилер почти бездумно жмёт его руку; в другой руке тот держит бутылку пива.

— Я работаю в Фонде, — говорит он. — Само собой. Архитектура содержания, биомеметика, и ещё всяких мелочей до чёртиков.

— Хьюз, — повторяет за ним Уилер. — Я вас… я вас искал.

— Нашли, — отвечает Хьюз. — Это вы молодец.

— … Что это такое?

— Я и не думал, что вы вспомните. В этих обстоятельствах мы и познакомились. В первый раз, я имею в виду. Шапочно. Максимум десятью словами перемолвились, я ни одно из них не помню. Я и вас-то едва помню, уж без обид. Но шашлык я помню, и уж совершенно точно помню, что встретил вас у мангала. Так что я решил, что раз уж нам с вами необходимо переговорить, такое окружение вполне устроит нас обоих.

Уилер не помнит ни этого места, ни кого-либо из людей.

— Это всё ваши воспоминания?

— Ага. Пойдём, есть разговор.

Хьюз ведёт Уилера на другую сторону газона и выбирает пару кресел на солнцепёке. Он садится, жестом приглашает Уилера сесть напротив. Уилер с тяжёлым сердцем усаживается. Хьюз опирается локтями на колени и собирается с мыслями, прежде чем начать.

— Адам, у вас нет идеи, которая нам нужна. Нет зерна для контр-мема. Вы не тот, кто нужен.

— Если б оно у вас было, вы бы это понимали. Такое невозможно не понять. Оно бы вызывало мандраж. Те высокие идеалы, которые оно представляет, вели бы вас вперёд от зари и до заката. Вот, что должно было привести вас сюда. Не знаю, как вы добрались без него.

— … Я и не знал, что надо было принести с собой идею.

— Никак не могли знать, — утешает его Хьюз. Никто не знал, по ту сторону бункера. Я и сам не знал, пока не оказался в нём заперт. Это естественно. Мы строим планы, потом происходит что-то непредвиденное и планы летят коту под хвост. И крайне напряжённые обстоятельства вынуждают нас проявлять творческий подход.

Уилер глубоко вздыхает. Выпрямляет спину.

— Ладно. Где оно есть? Надеюсь, что в Северной Америке. Не хотелось бы идти обратно до самой Зоны 41. Но схожу. Если вы сможете столько подождать — схожу.

Хьюз качает головой.

— У вас не получится. Даже если бы всё было так просто, даже если бы было попросту место, куда вас можно было бы отправить как курьера… для вас такая идея неподъёмна. У вас нет и не было нужной способности. Вы не верите. Вам никогда не приходилось. Вы не тот человек, который нужен.

— … И какой у нас тогда расклад?

Хьюз поворачивается и со значением кивает в сторону мангала. Уилер смотрит туда же. Над мангалом колдует женщина. Она стоит спиной к Уилеру и Хьюзу и общается со стоящими в очереди. Похоже, она в центре внимания.

— Мэрион, — говорит Уилер.

— У неё нужная идея была, — подтверждает Хьюз. — Ну, достоверности ради, это не одна конкретная идея. Это разнообразнейшее фазовое пространство возможностей. У миллионов людей в мире были разные идеи, которые могли бы сработать. Она как раз была одной из таких людей.

— Была, — говорит Уилер.

— Ага. Она умерла.

Хьюз поворачивается к нему. Он медлит, потягивает пиво и взвешивает то, что нужно сказать. Он не доктор медицины. В этике обращения с пациентами он абсолютно ничего не понимает.

— Адам, — начинает он. — Я исследовал ваш мозг. Повреждения там громоздятся слоями, и похоже, изрядную часть их нанесли намеренно. Возможно, некоторые из них — сами себе. У вас есть подавленные и восстановленные воспоминания, которые потом сфальсифицировали и снова стёрли, а сверх того вы пережили столкновение с SCP-3125, которое должно было убить вас, а сверх того вам пришлось вытерпеть целую кучу совершенно неаномальных травм. Так что… простительно, что вы до сих пор не догадались. У вас в жизни дыра.

— Нет, я знаю, — говорит Уилер.

— Что знаете? — осторожным тоном осведомляется Хьюз.

— Мы с ней когда-то были в браке. Так?

Хьюз медленно кивает.

— Я постепенно догадался, — продолжает Уилер. — Поначалу казалось, что я по-дурацки зациклился и сделал такой вывод. Эгоистично. Но факты есть факты, их много и они складываются. В конечном итоге мне просто пришлось с этой мыслью смириться.

— И какие от неё ощущения?

Уилер сплетает пальцы, глядя в никуда. Он не знает. Он не уверен, хочет ли знать. Он боится знать.

— Ну и что, что мы женаты? Какой мне от этого прок? Всё позади. Было и прошло.

— …Может и так, — тянет Хьюз.

— Какая она была?

Хьюз протягивает ему что-то вместо ответа. Это автоматический инъектор, короткий и толстый ярко-оранжевый цилиндр с заострённым колпачком, внутри которого — игла. На боку жирным шрифтом нарисована чёрная буква Z. Уилер узнаёт предмет.

Более того, он понимает, что это — его собственный инъектор. Но он не помнит, где его взял. Или как долго носил его с собой.

Он знает, что это средство его убьёт. Заставит вспомнить всё — вообще всё. И убьёт, как неизменно убивало всех, кто его принимал.

Но зато он вспомнит.

В его ушах звучит какое-то пение. Солнечный свет в саду расплывается, размывается. Уилер ловит взгляд Хьюза, тот сочувственно улыбается, а его зрачок сияет лучистым, золотисто-белым светом.

* * *

Всё обязано закончиться здесь.

Были долгие, долгие месяцы пугающих странствий в объятиях мигрени. Был тот диалог в школе, при посредничестве покойной Дейзи Ульрих, до того короткий и невероятно болезненный, что воспринимается как выстрел. А потом он снова оказался в структуре SCP-3125, замарал свои руки активным участием в помрачённом металлическом аду. Препарат неумолимо заставляет думать о том, что было, заставляет смотреть на то, что он делал. Время в нём заторможено, растянуто почти до субъективного разрыва — до того тяжела аномалия. Кажется, проходят десятки лет. А потом — зубило.

А затем, на протяжении двух лет, он пустует. Он — костюм, натянутый на рваную дыру с неровными краями. А ещё там есть Мэрион, которая спокойно выдирает себя из его жизни, и его — из своей. А дальше — несколько часов до того момента, худшего из всех. В те часы приходит тяжкое понимание того, что она больше не знает, кто он такой.

И наконец — двое суток до того момента. На дворе октябрь, предрассветный час, 06:15 утра и холод пробирает до костей. Мэрион стоит у двери машины, собирается ехать на работу, но её отвлекли каким-то важным звонком по работе, и Адам медлит на пороге, провожая жену. Сегодня вечером и следующим вечером у него тоже будет командировка, так что в следующий раз они увидятся только…

Следующего раза не будет. Это всё.

Он упирается каблуками, с усилием тормозя регрессию памяти.

— Мэрион! — зовёт он.

Она убирает телефон. Поворачивается.

Это она, вся, целиком. Именно такой он её помнит. Она и есть образ в памяти, сияющий и обожаемый. Она улыбается ему, и улыбка длится смехотворно долго.

— Теперь понимаешь? — спрашивает она.

— Почему ты держала меня подальше от всего этого? Понимаю. — Он подходит к ней, они целуются, это идеальный, классический момент, это вся полнота того, что они оба помнят. Он крепко её обнимает, она стискивает его в ответ, разница в росте так же очевидна, как и всегда. Он шмыгает носом.

— Помотала тебя жизнь, — заявляет она. Простой факт.

— Ты была мне нужна, — говорит он. — Я даже не представлял, насколько необходима. Мне не нужна была твоя помощь, мне просто надо было дать тебе делать дело и не мешаться под руками. Мэрион, твоя работа — полный бред. Я на сто процентов понимаю, почему ты так долго не пускала меня в эту половину своей жизни. И больше никогда тебя на эту тему не буду спрашивать.

Она поднимает голову, смотрит на него. Похоже, она собирается что-то сказать, но боль в мозгу Адама снова даёт о себе знать, и ему приходится ослабить хватку. Боль ломится вперёд, внутрь глазниц. Регрессия опять ускоряется. На него потоком несутся разные воспоминания из всех периодов его жизни, и поток этот становится сильнее, не даёт связно мыслить. Но всё же Мэрион — часть большинства его воспоминаний. Не постоянная — за прошедшие годы она не стояла на месте — но проходящая в них красной нитью. Он фокусируется на ней.

— Мало времени, чтобы ввести тебя в курс дела, — с трудом произносит он. — Это всё не настоящее. Сейчас мы оба делим разум Барта Хьюза. Я не знаю, сколько тебе известно…

— Есть (анти)меметический монстр под названием SCP-3125, — говорит она. — Он убил меня, весь Отдел и весь Фонд, а сейчас он занимает всю нашу реальность. Портит людей. Хуже него не было ничего и никогда. Никого другого не осталось, а ты не можешь его остановить. Ты и посмотреть на него не в силах. Хьюзу нужна идея, чтобы он мог её усилить, так что ты принял смертельную дозу биохимического мнестика, чтобы должным образом меня овеществить, потому как я — лучшая из идей, на которые ты был способен. Годится такое описание?

Адам с огромным облегчением слабо ухмыляется в ответ. Жена в своём фирменном духе быстро во всём разобралась.

— Более-менее. До чего нелепые времена настали.

Она отходит на шаг назад от него. Смотрит на него, потом на себя, потом — на их умозрительную сценку. Восходит Солнце, вокруг постепенно светлеет.

Она смотрит «наверх», на невообразимо громадный мемокомплекс, который ей предстоит убить. В его разверстой пасти заживо горят все люди, все их дела, мысли и всё, что они представляли собой. В немалой степени SCP-3125 состоит из лжи о том, что SCP-3125 неизбежен и неразрушим.

Но всё же это ложь.

Теперь она это чувствует. Самой своей сутью она понимает, что она нереальна; ожившее воспоминание, идеал, отвлечённое понятие. Несколько мгновений назад, когда её существование только началось, она была по большей части реалистичной, но сейчас её постепенно освобождают от идеалов и сложностей. Она видит форму комплекса идей, который конструирует вокруг неё Хьюз. Выглядит знакомо. Выглядит как сильно переработанный срез концепции самого Фонда. Как минимум — благороднейших намерений и достижений самого Фонда. Величайший смысл его существования: ради защиты людей. Поглощать все ужасы, держать в узде и понимать, и не выпускать, чтобы людям не нужно было бояться.

— Адам, — говорит она, снова поднимая голову. — Это получится. Я отсюда уже вижу до самого конца.

— Это хорошо, — только и может ответить он. — Как же давно я не слышал хороших новостей.

Он валится на колени. Боль в черепе такая, будто он разламывается. Она садится рядом, берёт его за руку.

У него видения, и то, что его заставляют видеть, причиняет ему боль. SCP-3125 кромсал его жизнь и жизнь его жены гораздо дольше, чем он подозревал. Как же многого они в конце концов лишились. Он и не представлял. И дело не только в нём, понимает Адам. Так было с каждым. Его чувства надо помножить на несколько миллиардов.

— Прикончи эту штуку, прошу тебя, — говорит он. Боль становится взрывоопасной. — Это должно кончиться сегодня. Хватит.

— Адам, послушай. Там, наверху, бытие устроено совершенно иначе. Раньше я видела некоторые проблески, но никогда там не бывала. Не знаю, каково будет испытать это, но я точно перестану быть человеком. Я уже не настоящая. Я не смогу вернуться. Люблю тебя.

По поверхности мозга Адама расползается едкое, жгучее ощущение. Как трещины по стеклу, как клеточный автомат.

— Я знаю, — говорит он. — Ничего. Не к кому будет возвращаться. Рад был тебя повидать. Люблю тебя.

ОТОЙДИ

Она отходит от него. Напрягает что-то, что может сойти за крылья.

— Раньше ты пела, — говорит Адам. — Постоянно. Первым делом оно отняло у нас именно твои песни. Но я вспомнил.

Открывается стартовое окно. Срабатывает какое-то зажигание. И восприятие Мэрион Уилер сдвигается, всё словно бы съёживается, и вот она на взлёте.

* * *

Той части SCP-3125, которая была способна к общению, вышибло мозги. Не осталось ничего, с чем можно было бы вести диалог. Никакой остроты, и то нет. Есть песня, но эту песню она поёт сама себе.

Структура этой штуки непомерно велика, топология — мозголомна. Там, откуда она взялась, идеи существуют в масштабе, совершенно неподвластном людям. Её неправильность и самодостаточное зло настолько совершенно глубоки, что понимание приносит боль. Поначалу от взгляда непосредственно на сам SCP-3125 в глазах Мэрион проскакивают жгучие фосфены, как радиация.

Но её восприятие по-прежнему сдвигается, потому что она всё ещё набирает высоту. И, набирая высоту, прекращая быть человеком, она видит врага насквозь и приходит к инстинктивному пониманию того, как он устроен, в чём ущербен, и как можно ударить в эти ущербные места.

Он поворачивается к ней лицом.

Их столкновение оборачивается не столько схваткой, сколько математикой, уравнением, выведенным после долгой, изнурительной работы. Сокращённые члены этого уравнения осыпаются, как снег в метель. Под воздействием ДИКОГО СВЕТА громадные участки SCP-3125, осмысленное существование которых считалось достоверным, прекращают существовать в силу доказательства. В новом контексте, который выводит ДИКИЙ СВЕТ, оно предстаёт древним несоответствием. Оно съёживается, ветвящиеся конечности одна за другой мгновенно перестают быть. Оно выпускает из своей хватки всё человеческое. Математические построения добротны. Всё идёт так, как моделировал ещё в бункере Хьюз, взяв за основу меметический аналог уравнений гидродинамики и потратив тысячи лет машинного времени на симуляции.

Хватательные конечности пропадают, но остаётся пузырящийся яростью красный/зелёный глаз. Отвлечённое понятие Фонда/Уилер/защиты пронзает его насквозь, как луч лазера. По внутренней части глазного яблока расползается бесцветная ударная волна, ещё одно тихое взаимное сокращение. За ней остаётся лишь яркий вакуум, где нет даже частиц.

И после столкновения остаётся лишь равновесность: последний дикий фотон, безвозвратно улетающий в глубочайшие пределы пространства идей.

### Эпилог. Победители без состязания

Ранее…

— И что мы узнали?

Чтобы ответить на собственный вопрос, у O5-8 уходит порядочно времени. Он говорит выверенным, спокойным тоном. Он никуда не торопится.

— Мы узнали, что в нашем мире есть пропавший отрезок времени. Примерно год новейшей истории. И в каждом населённом пункте есть пространства, обширные пространства, которые нельзя воспринять и в которые нельзя попасть. Города строят обходные пути, как будто это горы или заражённые территории. А наряду с этим временем и этим пространством есть такое количество людей, пропавших без какого-либо объяснения, что мне не хватит всей порядочно продлённой жизни, чтобы их пересчитать.

Он берёт паузу.

— И, помимо отдела ноосферики, — говорит он — никто, ни один человек не в курсе об этих … кражах. Даже сотрудники отдела, который совершил это открытие, не могут вспомнить, что именно происходило в пропавшее время. И никто не может войти в пропавшее пространство. Сама по себе дыра в реальности едва доступна восприятию. Чем она и является — шокирующая, ослепительная пустота. Неведомое неизвестное.

— Мы узнали … выдвинули осторожную гипотезу… что от трёх до четырёх лет назад в нашу реальность вторглась невообразимая аномалия. И, через какое-то время она ушла, забрав с собой всё это пространство, время и людей. Мы не знаем, чем она являлась и что делала. Мы пытались разузнать, но истина ускользает от лучших специалистов по ноосферике. Вопрос огрызается, будто не хочет получить на себя ответа. И мы не знаем, почему аномалия ушла, хотя эксперты говорят, что в царстве концепций остались свидетельства — следы — того, что могло быть конфликтом. А издалека нам светит громадная новая звезда.

Он медлит.

— Даже я не помню случившегося, — продолжает он уже тихим голосом. — А это лично мне кажется … крайне тревожным. Потому что это новейшая история. Как и все из ныне живущих, я должен был это испытать на себе. В каком-то роде я должен был это пережить.

— Во всём этом нам ясно как минимум одно: люди могут забыть что угодно, и что угодно оставить позади. Цивилизации могут вернуться к «норме» после чего угодно.

Некоторое время он сидит, размышляет и смотрит в пустоту. Какое-то время его тревожит мысль, что он на самом деле знает правду и нет никакой аномалии, которая скрывает от него истину. Что это всё — лишь отрицание. Но этого он вслух не произнесёт, даже здесь.

Он говорит:

— И мне любопытно, какую роль во всём этом сыграл Фонд? Стали ли мы свидетелями этой аномалии? Были ли мы теми, кто её победил? Дали ли мы отпор? Вели переговоры? Были соучастниками?

— Здесь и сейчас мы есть. В целости и сохранности. Мы вернулись. Чему мы этим обязаны? Может, мы бежали или спрятались?

— Заслуживаем ли мы возвращения? Имеем ли такое право? Мы не выполнили задачу, которую взяли на себя. Этих людей не стало, и бессмысленно притворяться, что они не мертвы. Наш провал на несколько порядков сильнее, чем когда-либо раньше. Несмотря на это, мы сохранили секретность и человечество в целом о нас не знает. А значит, за пределами Фонда никто не обвинит нас в результатах нашего действия или бездействия. Если вчерашнее заседание Совета О5 хоть сколько-либо показательно, мы сами себя никогда не обвиним.

— Что стало с этими людьми? С моими людьми. Где они? Не бывает просто мёртвых, нельзя быть всего лишь пассивно мёртвым. Смерть причиняют.

SCP-055 не может ему ответить.

— Так было, — снова повышает он голос. — И мы себе говорим: «не допустим повторения». Потом проходит сто лет. И оно повторяется. А мы допускаем.

— В прошлый раз. В тот раз, что был перед этим, в тот, который никто из нас не помнит, в тот раз, о котором не осталось никаких свидетельств вообще, но сейчас я понимаю, что тот раз должен был быть. Тогда мы сказали себе и друг другу: «надо стараться лучше». Что мы с тех пор начали делать иначе, и почему у нас не вышло?

— Чем должен быть Фонд? Где должен быть Фонд, и как далеко это место от того, где мы сейчас? Оно хотя бы видно на горизонте?

— Или мы там, где надо?

Он не знает.

Выходя из камеры содержания, он понимает, что даже не вспомнит этих вопросов.

* * *

Непосредственное наблюдение губительно для вида, к которому принадлежит Нема. Её мать погибла, когда Нема была ещё совсем молодой — исследователь Фонда сфотографировал её морду со вспышкой, крупным планом. Фонд считает, что её вид вымер, был погублен бесплодием и болезнями в результате чрезмерных исследований самого Фонда.

Но они не вымерли. Кое-кто адаптировался. Они мигрировали через океаны и на сушу. Отрастили более толстые антимеметические панцири.

Нема — взрослая самка C. gigantes, четвероногое с сильно вытянутым телом, почти километр в холке. Когда кортеж О5-8 выезжает из Зоны 19, она стоит у ограждения Зоны, сжимая в пасти изломанного метапаука. Ни саму Зону, ни кортеж она воспринять не в силах, как не в силах и любой человек из Фонда воспринять её. Счесть их живущими в одном и том же мире можно лишь с натяжкой.

Паук — двухсотметровая груда лап, глаз и хитина. Тонкие конечности свисают по обе стороны пасти Немы. Паук беспомощно содрогается. Не выбраться. Это был последний. Пауков было много, и они были вкусные, но у Тех, Кто Ходит Очень Медленно, весьма разнообразная диета.

Нема сжимает челюсти, прогрызая последнюю лапу, и та медленно валится на землю, сопровождаемая фонтаном паучьей жижи. Нема подбрасывает изгрызенную тушку паука в воздух и ловит пастью. Заглатывает его, ещё дёргающегося, почти целиком. Поднимает голову и торжественно голосит оглушительным, неслышным инфразвуковым переливом. Зов доносится до её спутника жизни и детей, стоящих на горизонте.

# Примечания

1

Выдержка из документа 180047109-L4799-098, «Руководство по применению химических мнестиков»:

Мнестик класса X — неудавшаяся сыворотка вечной молодости. X омолаживает и тело и разум вплоть до ███ лет, однако его воздействие временно и проходит за несколько часов. Более того, после того, как препарат прекращает действовать, всё обращённое вспять время возвращается моментально. Эффект «отката» губителен для физиологии субъекта. Возможно безопасное омоложение до 30 дней с помощью X, но с более сильными дозами эффект отката начинает представлять опасность. Не известно ни одного случая выживания субъекта после дозы более 16–18 месяцев.

Восстанавливающее действие X на память человека — по сути, побочный эффект. При этом данный эффект настолько полезен, что стал основной практической целью употребления препарата. Отдел антимеметики применяет малые дозы X для временного улучшения или восстановления памяти о недавно произошедших событиях. Это помогает сотрудникам Фонда достоверно вспоминать инциденты с участием сущностей, искажающих память.

2

Слово из дискордианизма, пародийной религии середины 1960-х. Согласно тексту «Принципия Дискордия», люди с малолетства проходят внушение, не дающее им воспринимать слово «фнорд» сознанием. У получившего такую обработку человека появление этого слова в тексте создаёт ощущение беспокойства и замешательства, а также мешает рациональному восприятию самого текста. — прим. пер.

3

Плектика — предложенное Марри Гелл-Маном название для «обширной темы, охватывающей несколько дисциплин и затрагивающей аспекты сложности и простоты, а также обладающей свойствами сложной адаптивной системы (такой системы, знание всех частей которой не даёт автоматически полного знания поведения всей системы), в т. ч. составных сложных адаптивных систем, содержащих множество адаптивных агентов». - прим. пер.

4

Отсылка к поговорке «всё, что происходит в Вегасе, остаётся в Вегасе» — прим. пер.