Table of Contents

Вавилонская башня (пер. Анна Александровна Комаринец)

Понимай (пер. Михаил Борисович Левин)

72 буквы (пер. Андрей Вадимович Новиков)

Тебе нравится, что ты видишь? (пер. Анна Александровна Комаринец)

Торговец и врата алхимика (пер. Екатерина Анатольевна Коротнян)

Выдох (пер. Сергей Гонтарев)

Тед Чан

ВАВИЛОНСКАЯ БАШНЯ

Ted Chiang

«Tower of Babylon»

1990

Перевод с английского:

А. Комаринец

Лежала бы башня поперек долины Сеннаарской, два дня ходу понадобилось бы, чтобы пройти от одного ее конца до другого. Но башня стоит, и требуется полный месяц и еще половина, чтобы взобраться от ее основания до вершины, даже если человек не обременен грузом. Однако редкие мужи поднимаются с пустыми руками: большинство волочет за собой тачку с кирпичами. Четыре месяца минет с того дня, когда кирпич, уложенный в тачку, окажется у стены, дабы успокоиться в ней. Хиллала всю жизнь прожил в Эламе. О Вавилоне он знал лишь то, что там скупают эламскую медь. Медные слитки грузили на корабли, а те держали путь по Каруну в Нижнее море [Персидский залив. (Прим. перевод.)] и оттуда уже поднимались вверх по Евфрату. Хиллала и остальные рудокопы двигались посуху с торговым караваном, везущим ядра для катапульт. Они шли пыльной дорогой, которая, петляя по предгорьям вниз через долинки, вывела их наконец на зеленые поля, расчерченные каналами и насыпями.

Никто из них прежде не видел башни. Она показалась им за много лиг: тоненькая, как ниточка из льняной кудели, линия колыхалась в знойном мареве, вздымалась из корки грязи, какой предстал сам Вавилон. Когда они подошли ближе, корка выросла в могучие городские стены, но башня заслонила все. Когда они опустили взгляд на речную пойму, то увидели шрамы, которые она оставила вокруг города: сам Евфрат протекал теперь по широкому низкому ложу, вычерпанному ради глины для кирпичей. К югу от города рядами выстроились печи для обжига, ныне остывшие.

Когда они подошли к городским воротам, башня нависла над Хиллалой. Он и вообразить не мог подобной громады: единый столп, в обхват, наверное, больше храма, а все-таки возносится так высоко, что исчезает из виду. Рудокопы шли, запрокинув головы и щурясь на солнце.

Нанни, друг Хиллалы, ткнул его в бок локтем, преисполнясь страха.

– И мы на это полезем? На самый верх?

– Поднимемся, чтобы рыть. Это… против естества.

Рудокопы достигли главных ворот в западной стене, откуда как раз выходил другой караван. Все притиснулись друг к другу в узкой полоске тени от стен, а Бели, старший над ними, крикнул привратникам, стоявшим на башнях:

– Мы рудокопы, призванные из земли Эламской.

Привратники обрадовались.

– Это вы прокопаетесь через свод небес? - вопросил один.

– Мы.

***

Веселился город. Праздник начался восемь дней назад, когда на высоту отправили последние кирпичи, и продолжится еще два. Каждые день и ночь город танцевал, пел и пировал.

Бок о бок с кирпичниками пировали тягловые, чьи мышцы были как связки канатов от бесконечных штурмов башни. Всякое утро какая-нибудь артель начинала восхождение с тачками, они взбирались четыре дня, передавали свой груз следующей артели и на пятый возвращались порожними в город. Одна другую сменяли артели до самой вершины, но только самые нижние пировали с городом. Тем, кто жил наверху, послали достаточно мяса и вина, чтобы праздник растянулся на весь столп.

Вечером Хиллала и другие эламские рудокопы сидели на глиняных скамьях за полным яств столом, одним из многих, какие поставили на городской площади. Рудокопы завели разговор с тягловыми, расспрашивая о башне.

Нанни сказал:

– Один человек говорил, будто каменщики, работающие на вершине, вопят и рвут на себе волосы, если уронят кирпич: ведь четыре месяца уйдет, чтобы его заменить. А когда упадет человек, то не замечают вовсе. Это правда?

Словоохотливый тягловый Лугата покачал головой.

– Нет, это пустые байки. Наверх поднимается непрерывный караван кирпичей, каждый день вершины достигают тысячи штук. Утеря кирпичика для каменщиков ничего не значит. - Тут он наклонился поближе. - Но есть одно, что они и впрямь ценят больше человеческой жизни… Мастерок.

– Но почему мастерок?

– Если каменщик уронит свой мастерок, то будет сидеть праздно, пока не доставят новый. Четыре месяца он не сможет отрабатывать пищу, поэтому вынужден будет брать в долг. Утратив мастерок, каменщик безутешно стенает… Но если падает человек, а его мастерок остается, работники втайне радуются. Следующий, кто уронит свой, может взять лишний и продолжить работу.

Хиллала ужаснулся и уже было попытался подсчитать количество инструмента, взятого с собой рудокопами. А потом догадался.

– Это не может быть правдой. Почему бы не доставить наверх побольше мастерков? В сравнении с кирпичами они весят не больше пера. Да и утрата каменщика обернется немалой задержкой, разве что наверху есть лишние люди, знающие толк в кладке. Не будь таких сменных, работа бы остановилась, пока снизу не вскарабкается новый работник.

Все тягловые расхохотались.

– А ведь его не проведешь, - веселясь, сказал Лугата и повернулся к Хиллале. - Значит, вы начнете подъем сразу после праздника?

Хиллала отпил пива.

– Верно. Я слышал, к нам присоединятся рудокопы с западной земли, но пока их не видел. Ты знаешь о них?

– Да, их родина - земля, которая зовется Египтом, но они не копают руду, как вы. Они добывают камень.

– И мы в Эламе тоже добываем камень, - возразил Нанни, пережевывая кусок свинины.

– Не такой, как вы. Они рубят гранит.

– Гранит? - В Эламе добывали алебастр и известняк, но не гранит. - Ты уверен?

– Купцы, побывавшие в Египте, рассказывают, что там стоят каменные зиккураты и храмы, построенные из известняка и гранита. Из огромных гранитных глыб. А еще из гранита вырубают гигантские статуи.

– Но с гранитом работать тяжко. Лугата пожал плечами.

– Только не им. Царские зодчие сочли, что такие камнеделы будут полезны, когда вы доберетесь до свода небес.

Хиллала кивнул. Верно, пожалуй. Кто знает наперед, что им понадобится?

– Ты их видел?

– Нет, они еще не подошли, их ожидают только через несколько дней. Однако если они не появятся до конца празднеств, то вы, эламцы, отправитесь наверх одни.

– Но ты будешь сопровождать нас?

– Да, первые четыре дня. Потом придется повернуть вспять, а вы, счастливцы, двинетесь дальше.

– Почему ты называешь нас счастливцами?

– Я мечтаю подняться на самый верх. Однажды я работал с артелью, которая ходит дальше моей, и взобрался на высоту двенадцатого дня, но выше бывать мне не доводилось. Вы же пойдете много дальше. - Лугата уныло улыбнулся. - Завидую вам: вы коснетесь свода небес.

Коснуться свода небес… Взломать его кайлами… От этой мысли Хиллале стало не по себе.

– Завидовать здесь нечему… - начал он.

– Ага, - кивнул Нанни, - когда мы закончим, свода небес коснутся все люди.

Следующим утром Хиллала пошел посмотреть на башню. Он оглядел обширный двор, который ее окружал. Сбоку стоял храм, который сам был немалых размеров, но казался карликом в тени гиганта.

Хиллала нутром чувствовал, какая это громадина. Послушать стариков, так башню возводили с таким запасом прочности, какого не имел ни один зиккурат: на ее строительство шел только обожженный кирпич, тогда как для обычных привозили простой, из высушенной на солнце глины, а обожженный пускали лишь на облицовку. Кирпичи промазывали земляной смолой, которая пропитывала закаленную в огне глину и, отвердевая, скрепляла их крепче камня.

Основание башни походило на нижние две ступени обычного зиккурата. Посреди двора стояла гигантская квадратная платформа длиной в двести локтей и высотой в сорок; по стороне, обращенной к югу, поднимались три лестницы. На этой первой платформе сложили второй уровень, поменьше, подняться на него можно было только по срединной лестнице. Лишь наверху второй платформы начиналась сама башня.

Она была шестидесяти локтей в основании и вздымалась квадратным столпом, который держал на себе груз небес. Снизу ее обвивала, будто кожаный ремень - рукоять, вырубленная в стене дорога. Но присмотревшись, Хиллала увидел, что дорог две и что они перевиты. По внешней кромке каждой тянулась череда колонн, не толстых, скорее широких - для тени. Поднимая взгляд, он видел чередующиеся ленты: дорога, кирпичная кладка, дорога, кирпичная кладка, дорога, кладка, пока глаз еще различал их. А башня все росла, скрываясь из виду, уходила ввысь; Хиллала моргнул и прищурился - у него закружилась голова. Спотыкаясь и пятясь, он сделал несколько шагов и с дрожью отвернулся.

Ему вспомнилась история, которую он слышал в детстве - ее рассказывали сразу за преданием о Потопе. В ней говорилось о том, как люди снова распространились до последних пределов мира, заселив земель больше, чем прежде. А после они поплыли к краю мира и увидели, как падает с этого края океан и исчезает в тумане, где сливается с черными водами Бездны. И так люди поняли размеры своего мира и почувствовали, сколь он мал, и пожелали узнать, что лежит за его пределами, узреть все Творение Яхве. Тогда они подняли глаза к небесам и спросили себя, не там ли, над кладезями, хранящими небесные воды, стоит чертог Яхве. Так много столетий назад началось строительство башни, столпа в небеса, лестницы, по которой люди способны подняться, чтобы увидеть дело рук Яхве, а Яхве может спуститься, чтобы увидеть дело рук сынов человеческих.

История будоражила Хиллалу: это была легенда о тысячах людей, трудящихся беспрестанно, но радостно, ибо они работали ради познания Яхве. Он обрадовался, когда в Элам пришли за рудокопами вавилоняне. А теперь, когда он стоял у подножия башни, его чувства бунтовали, настаивая, что никому не положено возноситься в поднебесье. Он следил глазами за убегающими ввысь лентами, и чудилось, что они утягивают его за собой.

Но стоит ли карабкаться?

На утро подъема вторая терраса была от края до края запружена рядами крепких тачек о двух колесах. Многие доверху были нагружены всевозможной едой: мешками с ячменем и пшеницей, чечевицей и луковицами, финиками, огурцами, хлебами и вяленой рыбой. Не было числа громадным глиняным кувшинам с водой, пальмовым вином и маслом, пивом и козьим молоком. Другие тачки щетинились товарами, какие продают на базаре: бронзовыми сосудами, тростниковыми корзинами, штуками льна, деревянными табуретами и столами. Были тут откормленные бык и козел, которым жрецы прилаживали на головы колпаки, чтобы животные не могли смотреть по сторонам и не боялись подъема. Их принесут в жертву, когда они достигнут вершины.

Еще здесь были тачки, куда сложили кайлы и молоты рудокопов, а также все необходимое для небольшой кузни. Старшина рудокопов приказал нагрузить несколько тачек деревом и снопами тростника.

Лугата стоял рядом с тачкой и затягивал веревки, скрепляющие вязанки дров. Хиллала подошел к нему.

– Откуда взялось это дерево? С тех пор как мы ушли из Элама, я лесов не встречал.

– К северу есть целый лес, который посадили в год закладки башни. Стволы сплавляют к нам по Евфрату.

– Вы посадили столько деревьев?

– Начиная строительство, зодчие знали, что древесины на растопку печей для обжига потребуется много больше, чем можно найти на равнине, поэтому приказали насадить лес. Есть артели, чья работа поливать его и взамен каждого срубленного дерева сажать новое. Хиллала был изумлен.

– И это полностью покрывает потребность в древесине?

– Большую часть. На севере вырубили много лесов и сплавили по реке. - Он осмотрел колеса тачки, откупорил висевшую у него на поясе кожаную флягу и плеснул немного масла на ступицу.

Поглядывая искоса на раскинувшиеся перед ними улицы Вавилона, подошел Нанни.

– Никогда прежде я не бывал так высоко, чтобы увидеть внизу город.

– И я тоже, - сказал Хиллала, но Лугата только рассмеялся.

– Пойдем. Наши тачки готовы.

Вскоре всех работников расставили попарно и подвели к тачкам. Мужчины стали между двух тягловых жердей, к которым крепились кожаные петли. Рудокопам назначили идти вместе с опытными тягловыми, чтобы новички держали шаг и не замедляли ход всего каравана. Лугата и еще один тягловый оказались позади Хиллалы и Нанни.

– Помните, - сказала Лугата, - держаться нужно в десяти локтях от тачки впереди вас. Когда поворачиваем, всегда тянет тот, кто справа; меняться будете каждый час.

Тягловые начали заводить свои тачки на подъем. Хиллала и Нанни пригнулись, и каждый забросил на плечо по петле. Потом они разом выпрямились, оторвав от земли передок тачки.

– Тяните! - скомандовал Лугата.

Они налегли на ремни, и тачка покатилась. Стоило сдвинуться с места, как тянуть стало совсем легко, и они зашагали едва не насвистывая. Вот процессия достигла поворота, и снова пришлось приналечь.

– И это здесь называют легкой тачкой? - пробормотал Хиллала.

Дорогу вверх сделали такой ширины, чтобы идущий вниз мог протиснуться рядом с тачкой. За столетия колеса проделали две борозды в кирпичном основании. Потолок над головой выгибался уступчатым сводом: массивные квадратные плиты наползали друг на друга, пока не сходились в середине. Из-за широких колонн справа проход напоминал туннель. Если не смотреть по сторонам, то и не скажешь, что находишься в башне.

– Вы поете, когда рубите проход? - спросил Лугата.

– Если камень мягкий, - ответил Нанни.

– Тогда спойте что-нибудь…

Просьбу передали остальным рудокопам, и вскоре пела вся артель.

Тени укорачивались, а люди взбирались все выше и выше. В укрытом от солнца проходе, на свежем воздухе было много прохладнее, чем на узких городских улочках внизу, где полуденный зной мог убить ящерицу, решись она перебежать из тени в тень. Повернув голову вправо, рудокопы могли видеть Евфрат и тянущиеся на многие лиги поля, пересеченные поблескивающими в лучах солнца каналами. Вавилон представал узором из извилистых улиц и скученных построек, ослепи-тельных от побелки. По мере подъема их оставалось все меньше и меньше в поле зрения: город словно прижимался к подножию башни.

Снова был черед Хиллалы тянуть правую петлю, и он шел почти у колонн, когда услышал крик, раздавшийся уровнем ниже. Он уже собирался остановиться и поглядеть через край, но ему не хотелось сбиваться с шага, к тому же нижнего яруса было не разглядеть.

– Что там происходит? - крикнул он через плечо Лугате.

– Один из ваших рудокопов боится высоты. Такое иногда случается с новичками. Иной раз человек бросается на пол, отказываясь идти дальше. Однако мало кто пугается так рано.

Хиллала его понял.

– И мы знаем сходный страх. Есть люди, которым невыносимо войти в шахту; их гнетет мысль о том, что они будут похоронены заживо.

– Правда? - спросил Лугата. - Я о таком не слышал. А что ты думаешь о высоте?

– Ничего. - Но он поглядел на Нанни - они оба знали правду.

– Ты чувствуешь покалывание в ладонях, верно? - прошептал Нанни.

Хиллала потер руки о грубые волокна веревки и кивнул.

– Я тоже это почувствовал. Раньше, когда был ближе к краю.

– Может, и на нас следует надеть колпаки, как на козла и быка, - пошутил Хиллала.

– Думаешь, мы тоже задрожим, когда взберемся выше? Хиллала задумался. То, что один из их числа поддался страху так рано, дурной знак. Он отмел эту мысль: тысячи взбирались без опаски, и глуп тот, кто позволит ужасу одного рудокопа заразить всех.

– Просто нам высота в диковину. У нас впереди месяцы, чтобы к ней привыкнуть. Когда достигнем вершины, пожалеем, что башня столь невысока.

– Нет, - сказал Нанни. - Сомневаюсь, что мне захочется снова вот так тянуть лямку.

Они оба рассмеялись.

Вечером они поужинали ячменной похлебкой, чечевицей и луком, а затем легли спать в узких коридорах, уходящих в глубь башни. Наутро рудокопы едва смогли встать, так болели ноги. Тягловые посмеялись и дали новобранцам мазь, чтобы те втерли ее в натруженные мускулы. Еще они распределили их поклажу по другим тачкам, дабы облегчить ношу новичкам.

На второй день от одного взгляда вниз у Хиллалы тряслись колени. На этой высоте дули сильные ветры, и он решил, что выше они станут воистину яростными. Он спрашивал себя, сдували ли они когда-нибудь неосторожных людишек, случайно приблизившихся к краю. Падение будет долгим, хватит времени прочесть молитву, прежде чем ударишься оземь.

Хиллала поежился.

Второй день для рудокопов походил на первый, только стоптанные ноги болели сильнее. Теперь путники могли видеть много дальше, и открывающийся взору простор поражал: стали видны лежащие за полями пустыни, караваны выглядели вереницами насекомых. Но ни один рудокоп не испытывал больше панических приступов, и их восхождение ничто не нарушало.

На третий день ноги у рудокопов болели по-прежнему, и Хиллала чувствовал себя немощным старцем. Однако на четвертый день осталась лишь ломота, и тачки рудокопов нагрузили как прежде. Подъем продолжался до вечера, когда они встретились со второй артелью тягловых, быстро спускавшихся налегке по соседней полосе. Обе дороги переплетались, не касаясь друг друга, но соединялись коридорами внутри самой башни. Поравнявшись, тягловые перешли с одной стези на другую.

Рудокопов познакомили с тягловыми второй артели; они беседовали друг с другом и ужинали вместе в тот вечер. На следующее утро первая артель подготовила порожняк к возвращению в Вавилон, и Лугата простился с Хиллалой и Нанни.

– Берегите свою тачку. Она поднималась до верха башни чаще, чем кто-либо из людей.

– Ты и тачке завидуешь? - усмехнулся Нанни.

– Нет, ведь всякий раз, когда она достигает вершины, ей приходится спускаться вниз. Я бы такого не вынес.

Когда в конце того дня вторая артель остановилась, тягловый, ставший позади Хиллалы и Нанни, подошел кое-что показать им. Звали его Кудда.

– Вы никогда не видели с такой высоты, как садится солнце. Пойдем. - Тягловый придвинулся к краю и сел, свесив ноги в пустоту. Но Хиллала и Нанни мешкали. - Не бойтесь. Если хотите, можете лечь и заглянуть за кромку. - Хиллала не хотел выглядеть пугливым дитятей, однако не мог заставить себя сесть на краю обрыва, который, словно скала, уходил вниз на тысячи локтей. Он лег на живот - только его голова выступала за край. Нанни лег рядом.

– Когда солнце начнет садиться, смотрите на стену башни. - Хиллала опустил было взгляд и тут же поспешил перевести его к горизонту.

– И чем же отличается здешний закат?

– Сам подумай. Когда солнце заходит за вершины западных гор, в долине Сеннаарской становится темно. Но здесь мы выше горных хребтов, поэтому еще можем наблюдать солнце. Оно должно опуститься много ниже, чтобы и для нас настала ночь.

Рот у Хиллалы открылся, когда он понял.

– Тени от гор возвещают начало ночи. Ночь приходит на землю раньше, чем сюда.

Кудда кивнул.

– Ты можешь видеть, как ночь карабкается вверх по башне - от земли к небу. Взбирается она быстро, но глаз способен за ней уследить.

С минуту он наблюдал за красным шаром солнца, потом глянул вниз и показал пальцем:

– Глядите!

У подножия колоссального столпа крохотный Вавилон скрылся во мраке. Потом тьма поползла по башне - точно полог разворачивался вверх. Двигалась она вроде бы медленно, и Хиллала решил, что сможет рассчитать ее поступь, но, приближаясь, она набирала скорость, пока не пронеслась мимо них за долю мгновения, и вот все кругом окутали сумерки.

Перекатившись на спину, Хиллала поглядел вверх и еще успел увидеть, как тьма стремительно поднимается к вершине башни. Когда солнце ушло за край мира, небеса потускнели.

– Чудесное зрелище, правда? - спросил Кудда.

Хиллала не сказал ничего. Впервые он познал суть ночи: она - тень земли, отброшенная на небо.

Через два дня Хиллала немного свыкся с высотой. Хотя они поднялись на добрую лигу, он уже мог спокойно стоять у края и смотреть на стену вниз. Держась за колонну, он осторожно наклонился, чтобы глянуть наверх. Там башня уже не походила на гладкий столп.

– Она как будто расширяется кверху, - сказал он Кудде. - Разве такое возможно?

– Присмотрись внимательней. От стен башни отходят деревянные террасы. Они построены из кипарисовых стволов и подвешены на пеньковых канатах.

Хиллала прищурился.

– Террасы? Для чего они?

– На них насыпана земля, чтобы люди могли выращивать овощи. На такой высоте воды мало, поэтому обычно сеют лук. Вот поднимемся выше, где иногда перепадают дожди, тогда увидишь бобы.

– Куда же исчезает дождь? Кудда удивился вопросу.

– Высыхает в воздухе, конечно.

– О, разумеется, - пожал плечами Нанни.

К концу следующего дня они достигли висячих огородов. Это были плоские, густо засаженные луком платформы, подвешенные на толстых канатах, которые крепились к стене сразу под следующим ярусом террас. На каждом ярусе в теле башне имелось по несколько узких комнат, где жили семьи тягловых. Проходя, рудокопы видели женщин, которые, сидя на пороге, шили туники или трудились в огородах, выкапывая клубни. Дети играли в салочки среди тачек и без страха пробегали по самому краю. Обитатели башни приветливо улыбались рудокопам и махали им руками.

Когда пришло время вечерней трапезы, тачки поставили на землю и сняли с них съестное и другие товары, чтобы раздать здешним людям. Тягловые приветствовали свои семьи и пригласили рудокопов разделить с ними ужин. Хиллала и Нанни ели с семьей Кудды, которая приготовила вкусную трапезу: вяленую рыбу, хлеб, фрукты и пальмовое вино.

Хиллала понял, что в этой части башни вырос своеобразный городок, разбитый между двух улиц - дороги вниз и дороги вверх. Здесь был храм, где по праздникам совершали жертвоприношения. Здесь жили городские старшины, улаживающие споры. Здесь стояли лавки: товары для них привез их караван. Разумеется, город был неотделим от каравана: один не мог прожить без другого. И все же суть каравана - в преодолении пути, который начинается в одном месте и завершается в другом. И городок тоже построили как временное пристанище; он был лишь частью многовекового пути.

После трапезы Хиллала спросил у Кудды и его семьи:

– Кто-нибудь из вас бывал в Вавилоне? Ответила жена Кудды Алита:

– Нет. К чему это нам? Путь неблизкий, а у нас есть все, что нужно.

– Вы не хотите ступить на землю? Кудда пожал плечами.

– Мы живем на дороге в небеса. И трудимся для того, чтобы проложить ее дальше. Когда мы покинем башню, то пойдем вверх, а не вниз.

Рудокопы все поднимались, и однажды настал день, когда, заглянув за край, они увидели, что башня и вверх, и вниз выглядит одинаково. Ее стена терялась из виду задолго до того, как достигала долины внизу. Но и вершины отсюда было не видно. Куда ни глянь - одна только стена. И смотреть в обе стороны было страшно, ибо душа не утешалась последовательностью: они перестали быть частью земли, но и частью неба не стали тоже. Башня казалась подвешенной в воздухе нитью, не привязанной ни к земле, ни к своду.

В тяжкие дневные переходы Хиллала иногда отчаивался, чувствуя, что потерял свое место в мире: как будто земля отвергла его за неверие, а небо не удостоило впустить к себе. Он возжелал, чтобы Яхве подал сынам человеческим знак, что их затея во благо. Как иначе они могут оставаться в месте, где столь неприютно душе?

Но обитатели башни и здесь были довольны своим положением: рудокопов они всегда приветствовали тепло и желали им удачи в трудах у свода. Эти люди жили в сыром тумане густых облаков, грозы видели и снизу, и сверху, из воздуха собирали свой урожай и никогда не страшились, что здесь им не место. Никто не ждал ни утешения, ни поощрения свыше.

Шли недели, солнце и луна, ежедневно стремясь к зениту, всходили все ниже и ниже. Луна заливала южную часть башни серебряным сиянием, светилась, точно вперившийся в них глаз Яхве. Еще через несколько дней караван поравнялся с луной, достиг уровня первого из небесных тел. Прищурив глаза на выщербленный лик, они любовались его величественным движением.

Потом они приблизились к солнцу. Был летний сезон, когда огненный шар над Вавилоном стоял почти прямо над головой, а значит, на этой высоте проходил близко к башне. Ни одна семья не жила в этой части, не было тут и террас, ибо жар обжигал так, что высыхали и рассыпались в пыль ячменные зерна. Здесь кирпичи скрепляли не земляной смолой, которая размягчилась бы и потекла, а запекавшейся от жара глиной. Защищая от дневного зноя, колонны здесь стали совсем широкими, превратились почти в единую стену, и дорога проходила в туннеле с узкими щелями, впускающими свистящий ветер и лезвия золотого света.

Прежде артели тягловых сменялись через равные промежутки времени, но теперь пришла иная пора. Каждое утро караван выступал в путь все раньше и раньше, чтобы как можно дальше успеть пройти в темноте. Когда они поднялись вровень с солнцем, то шли только ночью. Днем они пытались поспать - голые и потеющие под раскаленным ветром. Рудокопы беспокоились, можно ли им заснуть, не зажарятся ли они насмерть до пробуждения. Но тягловые много раз проделывали этот путь и пока не потеряли ни одного человека. Со временем караван миновал уровень солнца, и тогда все стало так, как было под ним.

Только теперь солнечные лучи били снизу вверх, что казалось совсем уж противным естеству. В террасах зияли щели, чтобы дневной свет омывал растения, которые росли вбок и вниз, изгибались и тянулись к животворным лучам.

Затем караван подошел к уровню звезд, маленьких огненных сфер, разбросанных, насколько хватало глаз. Хиллала думал, они должны висеть теснее друг к другу, но, хотя здесь светили крохотные, невидимые с земли звездочки, сферы все же были рассыпаны слишком уж скудно. И располагались они не на одной высоте, а занимали просторы на следующие несколько лиг вверх. Трудно сказать, насколько высоко они находились, так как ничто не указывало на размер звезд, но иногда какая-нибудь приближалась, и тогда можно было убедиться в стремительности их движения. Хиллала догадался, что все тела в небе мчатся с одной скоростью, чтобы за день успеть совершить путешествие от одного края мира к другому.

Днем небо было гораздо светлее, чем казалось с земли, - знак того, что путники приближаются к своду. Рассматривая небеса, Хиллала с удивлением заметил: здесь звезды видны и днем. С земли они терялись за яростным сиянием солнца, но на такой высоте просматривались совсем ясно.

Однажды к нему прибежал Нанни.

– В башню ударила звезда!

– Что? - Объятый страхом Хиллала оглянулся по сторонам, чувствуя себя так, словно под дых двинули его самого.

– Нет, не сейчас. Это было давно, больше ста лет назад. Один из местных стариков как раз об этом рассказывает. Отец его отца видел все своими глазами!

Они вошли в комнатку за коридором: несколько рудокопов сидели вокруг сморщенного старика.

– …засела в кладку в полулиге кверху отсюда. Выбоину до сих пор видно, она словно исполинская оспина.

– А что стало со звездой?

– Она горела и шипела и была такая яркая, что болели глаза. Люди подумали, не извлечь ли ее, чтобы она могла продолжить свой ход, но из-за жара к ней нельзя было подступиться, и они не посмели ее погасить. Прошли недели, и она сама остыла, превратилась в шишковатый слиток черного небесного металла. Так велик был ком, что его едва можно было обхватить руками.

– Так велик? - изумленно переспросил Нанни. Когда звезды по собственной воле падали на землю, люди находили иногда небольшие слитки небесного металла, который казался крепче самой лучшей бронзы. Этот металл нельзя было расплавить для отливки, поэтому его обрабатывали кувалдой, раскалив прежде докрасна; из него изготавливали амулеты.

– И верно, не слыхано, чтобы такой слиток нашли на земле. Представляешь себе, какие можно было бы отковать из него инструменты!

– Вы ведь не попытались пустить его на инструменты, правда? - в ужасе спросил Хиллала.

– О, нет. Люди боялись к нему прикоснуться. Все спустились с башни и ждали возмездия Яхве за то, что нарушили ход его творения. Они ждали многие месяцы, но не дождались знака. Наконец они вернулись и извлекли из кладки звезду. Сейчас она в каком-то городском храме внизу.

Повисла тишина. Потом один рудокоп сказал:

– Ни в одном из рассказов о башне я такого не слышал.

– Это проступок. О подобном не говорят.

Они поднимались и поднимались, и небеса становились все более блеклыми, и, проснувшись однажды утром и став у края, Хиллала вскрикнул от неожиданности: то, что доселе казалось бледным небом, сейчас предстало бескрайним белым потолком. Они подошли так близко, что узрели небесный свод, увидели его, как плотный массивный панцирь, сковавший простор. Все рудокопы, когда говорили, понижали голос и, как полоумные, пялились вверх, а обитатели башни над ними смеялись.

Снова двинувшись в путь, они были поражены, насколько же близко подобрались к своей цели. Гладкий, невыразительный свод обманул их, представляясь прежде невидимым, пока не оказался вдруг прямо у них над головами. Теперь люди ползли не в небо, а к бесцветной равнине, протянувшейся во все стороны, насколько хватало глаз.

При виде ее все чувства Хиллалы пришли в смятение. Временами, поднимая глаза на свод, он ощущал, что мир каким-то образом перевернулся и, если оступишься, упадешь вверх - навстречу небу. А покоящийся над головой рудокопа свод словно бы лег на него, придавил своим грузом. Небо было той же твердью, что и земля, но не имело опоры, и Хиллала познал страх, какого никогда не испытывал в шахтах: страх перед тем, что на него упадет потолок.

Еще, бывало, свод казался вертикальным обрывом невообразимо высокой скалы, которая вставала перед ним, а оставшаяся позади полузабытая земля представлялась вторым таким же. Башня виделась канатом, туго натянутым между ними. Посещали мысли еще более страшные: нет ни верха, ни низа, и само тело Хиллалы готово потеряться, утратив ориентиры. Это было сродни боязни высоты, только гораздо хуже. Часто он просыпался от беспокойного сна - весь в поту и с онемевшими пальцами, которыми цеплялся за кирпичный пол.

Нанни и другие рудокопы тоже смотрели перед собой затуманенным взором, хотя никто не заговаривал о том, что тревожит их сны, Подъем не ускорился, а, напротив, замедлился: как заметил старшина Бели, вид свода внушает страх, а не жажду приблизиться. Тягловые стали негодовать и сердиться на рудокопов. Хиллала задумывался, что за люди вырастают из тех, кто всю жизнь провел на башне. Как они сопротивляются безумию? Привыкают к таким условиям? И не зайдутся ли плачем рожденные под твердым небом дети, почувствовав под ногами землю?

Возможно, сыны человеческие не созданы для того, чтобы жить в вышине. Если их собственное естество мешает им подойти к небесам слишком близко, значит, людям следует оставаться на земле.

Когда караван достиг вершины, рудокопы перестали чувствовать себя потерянными или, может быть, просто утратили остроту восприятия. С квадратной площадки на вершине они увидели самую поразительную картину, какая только открывалась человеческому взору: за пеленой колышущегося тумана далеко внизу раскинулся, насколько хватало глаз, ковер суши и морей. Прямо над ними - крыша самого мира, последняя твердь, ручательство того, что выше этой смотровой площадки ничего уже нет. Перед ними лежит все Творенье, какое только возможно узреть.

Жрецы вознесли молитвы Яхве: они благодарили его за возможность увидеть столь многое и молили простить, что жаждут увидеть еще больше.

И на вершине клали кирпичи. Густая, едкая вонь вара поднималась от нагреваемых котлов, в которых плавились куски земляной смолы. Это был самый земной запах, какой ощутили рудокопы за четыре месяца; их ноздри жадно ловили его, пока не переменился ветер. Здесь, на вершине, жижа, некогда сочившаяся из щелей в земле, теперь затвердевала, чтобы скрепить камни: земля отращивала руку в небо.

На последней площадке трудились каменщики, перемазанные смолой мужчины, которые смешивали раствор и ловко клали тяжелые кирпичи. Эти мужи не могли позволить себе испытать головокружение, когда глядели на свод, ведь башня и на пядь не должна отступать от вертикали. Каменщики наконец приблизились к завершению своих трудов, и после четырех месяцев пути рудокопы были готовы начать свои.

Вскоре вслед за ними пришли египтяне. Имели они кожу темную, тела худощавые и бороды редкие. Они притащили тачки, заполненные долеритовыми молотками, бронзовыми инструментами и деревянными клиньями. Их глава звался Сенмут, и он стал совещаться с Бели, старшим над эламитами, как им проникнуть в свод. Из привезенного с собой скарба египтяне, как эламиты, воздвигли кузню, чтобы заново отливать бронзовые орудия из тех, которые затупятся в забое.

Став на цыпочки, любой мог бы коснуться свода кончиками пальцев вытянутой руки. Если подпрыгнуть и приложить к нему ладонь, на ощупь свод окажется гладким и прохладным. Он был как будто из мелкозернистого белого гранита, не имевшего ни единой отметины. И в этом заключалась трудность.

Некогда Яхве обрушил Потоп, выпустив на волю воды верха и низа. Воды Бездны вырвались из источников земных, а воды Небесные излились через шлюзовые ворота кладезей. А теперь, увидев свод вблизи, люди не могли отыскать в нем ворот. Они всматривались в белую поверхность, но ни одного отверстия, ни одного окна, ни одного шва не нарушало гранитной глади.

Казалось, их башня поднялась к своду в том месте, откуда было далеко до небесных хранилищ, что являлось истинным благом. Окажись поблизости шлюзовые ворота; была бы опасность вскрыть их и опустошить хранилище. И тогда на Сеннаар падет дождь - не ко времени года и сильнее, чем зимние ливни, и из-за него вздуется Евфрат. Когда опустошится хранилище, остановится и дождь, но, возможно, Яхве захочет наказать людей, и дождь будет лить, пока не упадет башня и Вавилон не растворится в глине и иле. Хотя ворота скрывались от взоров людских, опасность все равно оставалась. Что если у ворот нет стыков, видимых человеческому глазу, и хранилище располагается прямо над их головами? А вдруг оно настолько огромно, что даже если ворота находятся в нескольких лигах, хранилище все равно нависает прямо над ними?

Шли бесконечные споры о том, что предпринять теперь.

– Яхве не смоет башню,_ - уверенно заявил кирпичник по имени Квурдуза. - Окажись башня святотатственной, Яхве давно бы ее разрушил. А ведь за все столетия, что люди ее строят, мы не видели ни малейшего признака его недовольства.

– Если бы Яхве благоволил нашей затее, нас уже ждала бы лестница внутри свода, - возразил эламит по имени Элути. - Яхве не станет ни помогать нам, ни препятствовать. Если мы проломим стену хранилища, на нас хлынет вода.

В такую минуту Хиллала не мог скрывать свои сомнения.

– А что если воды бесконечны? - спросил он. - Яхве, вероятно, нас не накажет, но может позволить нам самим навлечь на себя беду.

– Эламит, - сказал ему Квурдуза, - пусть ты и новичок на башне, но уж, наверное, повидал достаточно. Мы трудимся из любви к Яхве и поступали так всю нашу жизнь, как наши отцы, и отцы наших отцов, и их отцы до них. Таких праведников, как мы, не может ждать суровая кара.

– Пусть наши намерения чисты, но это еще не значит, что мы воплощали их мудро. Верную ли дорогу избрали сыны человеческие, решив провести свою жизнь вдали от глины, из которой были созданы? Ни разу Яхве не подал знак, что люди сделали правильный выбор. Сейчас мы готовимся взломать небеса, хотя и знаем, что над нами вода. Если мы заблуждаемся, то на чем основана уверенность, будто Яхве защитит нас от наших собственных ошибок?

– Хиллала призывает к осторожности, и я на его стороне, - заявил Бели. - Мы должны убедиться, что не навлечем на мир второго Потопа или хотя бы опасных дождей на долину Сеннаарскую. Я говорил с Сенмутом Египтянином, и он показал мне, как они запечатывали гробницы своих царей. Думаю, когда мы начнем копать, их опыт поможет нам.

Жрецы принесли в жертву быка и козла на церемонии, где были произнесены многие священные слова и много воскурено благовоний, после чего рудокопы взялись за работу.

Задолго до того, как рудокопы достигли свода, стало очевидно: простой забой кайлами и молотами пользы не принесет. Даже если бы они прорубали горизонтальный туннель, то твердый гранит не позволил бы им продвигаться больше, чем на два пальца. Работа же в вертикальном туннеле будет идти намного, намного медленнее. Поэтому они прибегли к огню.

Они разложили большой костер под сводом и полный день без устали подкладывали в него поленья. От жара камень пошел трещинами и начал крошиться. Дав костру догореть, рудокопы полили свод водой, чтобы он растрескался еще больше. Расширив трещины кайлами, они смогли теперь откалывать крупные куски, которые тяжело падали на вершину башни. Так они могли продвигаться на добрый локоть в каждый из дней, когда горел костер.

И все же туннель не поднимался прямо, а шел, как лестница, под углом, чтобы потом можно было соединить его с башней ступенями. Выжигание выглаживало пол и стены: рудокопы вбили клинья и на них основали доски-ступеньки, не позволяющие соскальзывать вниз. Еще они сложили помост из обожженных кирпичей, чтобы на нем разводить костер в конце туннеля.

Когда туннель углубился на десять локтей, они выровняли его и расширили - получилась комната. Потом рудокопы вынули весь ослабленный огнем камень, и тогда их место заняли египтяне. Камнеделы не прибегали к огню. Работая только долеритовыми ядрами и молотками, он начали строить скользящую дверь из гранита.

Сперва они продолбили канавки, чтобы вырубить в одной из стен огромный гранитный блок. Хиллала и другие рудокопы пытались помочь, но увидели, что это очень трудно: здесь камень не истирали дроблением, а скалывали мерными ударами молотка одной и той же силы; ударь сильнее или слабее - и все труды пройдут впустую.

Прошло несколько недель, и блок был готов. В высоту он превосходил мужчину. Чтобы отделить его от пола, у основания камня выдолбили бороздки, а затем забили в них высушенные на ветру деревянные клинья. В эти клинья вбили другие, потоньше, чтобы первые расщепились, потом в трещины налили воды, давая набухнуть древесине. Через несколько часов камень понизу треснул, и блок высвободился.

В задней части комнаты, по правую руку рудокопы выжгли узкий, поднимающийся вверх под углом коридор, а в полу перед входом продолбили паз, на локоть утопленный вниз. Получился единый гладкий скат, проходивший через пол прямо напротив входа и заканчивавшийся чуть левее его. На этот скат египтяне затащили гранитный блок. Они затянули и затолкали его в боковой проход, куда он едва-едва поместился, и укрепили на месте стенкой из плоских иловых кирпичей, который оперли о низ левой стены - словно на скат легла колонна.

Скользящий камень должен задержать воду, и потому рудокопы могли спокойно продолжать рыть. Если люди проломят стену хранилища и небесные воды хлынут в туннель, то работники сломают кирпичи и камень поползет вниз, пока не остановится в углублении в полу, намертво заблокировав вход. Если воды польются с такой силой, что вымоют из туннеля людей, иловые кирпичи понемногу растворятся и камень все равно соскользнет вниз. Он удержит поток, и рудокопы смогут начать новый туннель в другом направлении, чтобы обогнуть хранилище.

Рудокопы опять развели костер, на сей раз в дальнем углу комнаты. Для циркуляции воздуха на высоких деревянных рамах натянули бычьи шкуры, а рамы поставили наискосок по обе стороны от входа в туннель. Так ветер, непрестанно дующий под сводом небес, загоняли в туннель. Он не давал погаснуть костру и очищал воздух после того, как огонь гасили, чтобы эламиты могли работать, не задыхаясь от дыма.

Египтяне, поставив на место скользящий камень, тоже не сидели праздно. Пока рудокопы махали кайлами в конце туннеля, они вырубали в камне лестницу на смену деревянной времянке. И это они тоже делали с помощью деревянных клиньев, а на месте вынимаемых из покатого пола блоков оставались ступени.

Так работали рудокопы, прокладывая туннель все дальше и дальше. А он все поднимался - и хотя через равные промежутки, точно нить в шве, менял направление, но его общий ход оставался неизменным. Были построены и другие комнаты со скользящими дверями, чтобы, если вдруг проломится стена хранилища, затопило только самый верхний участок туннеля. Египтяне долбили бороздки в поверхности свода, а в них подвешивали навесные дорожки и площадки. От этих платформ на расстоянии многих локтей от башни вырыли боковые туннели, сходившиеся в недрах свода к главному. В эти отводные туннели тоже гнали ветер, чтобы он выводил дым.

Работы шли годами. Артели тягловых доставляли уже не кирпичи, а воду и дерево для костров. В туннелях у поверхности свода поселились люди и на висячих платформах насадили изгибающиеся книзу овощи. Рудокопы жили у предела небес; кто-то нашел себе жену и вырастил детей. Немногие с тех пор ступили на землю.

Обернув влажной тряпкой лицо, Хиллала спустился по деревянным ступеням на камень - он только что подложил поленьев в костер в конце туннеля. Огонь будет гореть еще много часов, а он пока станет ждать на нижнем ярусе, где воздух несколько свежее.

Тут раздался отдаленный грохот обвала, звук, с которым раскалывается каменная гора, а за ним - мерный и все нарастающий рев. И тут из туннеля хлынул поток воды.

На мгновенье Хиллала застыл от ужаса. Вода, страшно холодная вода ударила его по ногам, повалила на пол. Он поднялся, он ловил воздух ртом, он силился удержаться против течения, цепляясь за ступени.

Рудокопы наткнулись на хранилище.

Ему надо спуститься под самую верхнюю скользящую дверь до того, как она закроется. Его ноги хотели прыгать по ступеням, но он понимал, что, поддайся порыву, не удержится на ногах, и его унесет вниз гневный поток. Двигаясь так быстро, как только смел, Хиллала стал переползать со ступени на ступень.

Несколько раз он оступался, соскальзывал на десяток ступеней, камень царапал ему спину, но он не чувствовал боли. И все это время он с ужасом ждал, что туннель вот-вот обвалится и раздавит его или же расколется все хранилище, и у Хиллалы под ногами разверзнется небо, и с небесным дождем он полетит на землю. Настал час кары Яхве, время второго Потопа.

Когда же он достигнет скользящего камня? Туннель все тянулся и тянулся, и вода лилась даже как будто быстрее. Хиллала почти бежал по ступеням.

Вдруг он оступился и с плеском упал в неглубокую заводь. Он добрался до конца лестницы и упал в нескольких шагах перед скользящим камнем, и вода здесь была ему выше колен.

Встав, он увидел Дамквийю и Ахуни; заметили его и рудокопы. Они стояли перед камнем, который уже закрыл выход.

– Нет! - вырвалось у него.

– Они его закрыли! - закричал Дамквийя, - Они не стали ждать!

– Еще кто-нибудь придет, - без особой надежды крикнул Ахуни, - тогда мы сумеем сдвинуть блок.

– Других нет, - ответил Хиллала. - Они могут оттолкнуть его со своей стороны?

– Они нас не слышат. - Ахуни несколько раз ударил в гранитную стену кайлой, но звук потерялся за грохотом воды.

Хиллала оглядел крохотную комнату и только тогда заметил плававшее лицом вниз тело египтянина.

– Он умер, упав с лестницы, - проорал Дамквийя. Ахуни закатил глаза.

– Пощади нас, Яхве.

Трое стояли в прибывающей воде и жарко молились, но Хиллала знал, что это напрасно: его час настал. Яхве не просил сынов человеческих строить башню или проникать в свод, решение воздвигнуть ее принадлежало им одним, и они умрут в этих стараньях, как погибал каждый в своем земном труде. Благочестие не спасет людей от последствий их деяний.

Вода поднялась им до середины груди.

– Давай подниматься! - крикнул Хиллала.

Они ползли по туннелю мучительно, наперекор течению, а вода поднималась за ними по пятам. Немногие факелы, освещавшие путь, погасли, поэтому люди карабкались в темноте, бормоча молитвы, которых сами не слышали. Деревянные планки-ступени наверху туннеля сорвались с мест и перегородили туннель. Несчастные с трудом перебрались через них и ползли, пока не достигли гладкого каменного склона; остановились и стали ждать, когда вода понесет их выше.

Рудокопы ждали молча, их молитвы иссякли. Хиллала воображал, что стоит в черной глотке Яхве, Всесильный большими глотками пьет небесную воду и готов проглотить грешников.

Вода поднялась и понесла их за собой, и вскоре Хиллала уже мог, вытянув руку, коснуться потолка. Колоссальная расщелина, из которой хлестала вода, пролегла совсем рядом. Остался лишь крохотный пузырь воздуха. Хиллала закричал:

– Когда эта комнатка наполнится, мы сможем выплыть на небо. Он не знал, услышали ли его. Наконец вода достигла потолка, он в последний раз набрал в легкие воздух и поплыл в расщелину. Он умрет намного ближе к небу, чем кто-либо до него.

Расщелина тянулась на много локтей. Как только Хиллала миновал ее, край разлома ускользнул из-под его пальцев, и теперь, даже дергая конечностями, он касался лишь пустоты. Ему было показалось, что его уносит течением, но потом он усомнился и в этом. Его окружала одна только тьма, и он снова испытал ужасающее головокружение, какое познал, когда впервые приблизился к своду: он не мог различить сторон света, не знал даже, где верх, а где низ. Он барахтался в воде, но не понимал, сдвигается ли с места.

Теперь он бессилен. Возможно, он дрейфует в стоячей воде, возможно, его несет бурный поток - он ощущал лишь холод, от которого цепенело все тело. Он ни разу не увидел и луча света. Неужто в этом хранилище вообще нет поверхности, к которой он мог бы всплыть?

Тут его снова ударило о камень. Пальцами он коснулся другой расщелины. Неужели он вернулся туда, откуда начал? Течение потянуло его внутрь, и у него не было сил противиться. Его засосало в туннель, где то и дело било о стены. Туннель был невероятно глубок, как самая длинный шахта: Хиллале казалось, его легкие вот-вот разорвутся, но проход все не кончался. Наконец он больше не смог задерживать дыхание, и воздух вырвался меж его губ. Он тонул. Чернота вошла в его легкие.

Но внезапно стены раздвинулись. Его нес стремительный поток; он почувствовал воздух над водой! А потом уже ничего больше не чувствовал.

Хиллала очнулся. Лицом он прижимался к влажному камню. Он не видел ничего, но ощущал под ладонями воду. Хиллала перекатился и застонал, члены его болели, он был наг, и почти вся его кожа представляла собой единую ссадину, а местами сморщилась от влаги, но он вдыхал воздух.

Прошло немного времени, и наконец он смог встать. Вокруг его коленей бурлила вода. Он сделал шаг в сторону - вода стала глубже. По другую руку был сухой камень: на ощупь - глинистый сланец.

Кругом было черно, как в забое без факела. Расцарапанными руками он нащупывал себе дорогу по дну, пока оно не поднялось и не стало стеной. Медленно, будто слепая тварь, он ползал взад-вперед. Он нашел источник воды, - это было большое отверстие в полу. Он вспомнил! Его извергло из хранилища через дыру. Он ползал и ползал; казалось, прошли часы; если он находился в пещере, то в огромной.

Он нашел место, где пол поднимался покато вверх. Может быть, там проход? Может быть, новый туннель все-таки приведет его на небеса?

Хиллала полз, не зная хода времени, безразличный к тому, что не сможет повернуть вспять, поскольку не мог вернуться туда, откуда пришел. Он следовал туннелями вверх, когда натыкался на них, туннелями вниз, когда не оставалось иного выхода. Хотя прежде он наглотался воды больше, чем считал возможным, его начала мучить жажда.

И со временем он увидел свет и поспешил к нему.

Свет заставил его зажмурить глаза, и человек пал на колени, зажав кулаками глазницы. Это сияние Яхве? Вынесут ли его глаза вид бога? Прошло несколько минут, и, заставив себя открыть их, он увидел перед собой пустыню. Он выбрался из пещеры у подножия каких-то гор, песок и камни простирались до самого горизонта.

Неужто небеса в точности походят на землю? Неужто Яхве живет в подобном месте? Или это просто иное царство в Творении Яхве, иная земля, расположенная поверх его собственной, а сам Яхве обитает еще выше?

Солнце стояло у горных вершин за спиной Хиллалы. Оно встает или садится? Есть ли здесь ночи и дни?

Прищурившись, Хиллала всмотрелся в песчаную даль. У горизонта двигалась неровная ниточка. Караван?

Хиллала помчался к нему, крича, напрягая пересохшее горло, пока не задохнулся, и вынужден был остановиться. Некто в хвосте каравана увидел бегущего и заставил встать всю вереницу. Хиллала побежал опять.

Заметивший его походил на человека, а не на духа, и одет был как для пути через пустыню. Он держал наготове бурдюк. Еще задыхаясь от бега, Хиллала выпил, сколько смог.

Наконец он вернул бурдюк владельцу и через силу спросил:

– Что это за место?

– На тебя напали разбойники? Мы направляемся в Эрех. Хиллала уставился на него в изумлении.

– Не обманывай меня! - закричал он. Мужчина отпрянул и посмотрел на Хиллалу так, будто тот потерял разум, перегревшись на солнце. Хиллала увидел другого мужчину, который, шел от головы каравана узнать, в чем дело. - Эрех ведь в долине Сеннаарской!

– Да, верно. Разве ты не туда направлялся? Второй мужчина держал наготове посох.

– Я пришел из… я был в… - Хиллала остановился. - Вы знаете про Вавилон?

– А, вот куда ты держал путь? Это к северу от Эреха. Дорога туда нетрудная.

– Башня. Вы о ней слышали?

– Конечно. Это столп в небеса. Говорят, люди на вершине роют туннель через небесный свод.

Хиллала упал на песок.

– Ты нездоров?

Погонщики пробормотали что-то друг другу и отошли посовещаться с остальными. Хиллала на них не смотрел.

Он в долине Сеннаарской. Он вернулся на землю. Он прополз через хранилища небесных вод и снова оказался на земле. Яхве привел его в это место, чтобы помешать подняться выше? Но Хиллала пока не видел никаких знаков, никаких указаний на то, что Яхве его заметил. Он не испытал, не ощутил чуда, которое совершил бог, чтобы перенести смертного сюда. Насколько Хиллала мог понять, он просто проплыл вверх от свода и вынырнул в пещере под землей.

Каким-то образом свод небес оказался под землей. Словно земля и небо лежали бок о бок, опирались друг на друга, хотя и были разделены многими лигами. Как такое возможно? Как могут соприкасаться столь отдаленные места? Голова у Хиллалы шла кругом.

А потом его осенило: цилиндр для печатей. Если прокатить его по табличке из мягкой глины, резной цилиндр оставлял складывающийся в рисунок отпечаток. Две фигуры могут оказаться по разные концы таблички, хотя на поверхности цилиндра они стоят бок о бок. Весь мир - такой цилиндр. Люди воображают себе землю и небеса как углы таблички, а между ними - растянувшиеся небо и звезды. На самом же деле мир загадочным образом свернут так, что земля и небеса соприкасаются.

Теперь стало ясно, почему Яхве не поразил башню, не покарал сынов человеческих, посмевших вторгнуться за назначенные им пределы: ведь самый долгий путь только вернет их туда, откуда они вышли. Столетия труда не откроют им о Творении большего, чем они уже знают. И все же через свои старания люди узрят дивную механику Творения Яхве, увидят, как изобретательно устроен мир. Это мироустройство свидетельствует о деле рук Яхве - и оно же дело рук Яхве скрывает.

Так сыны человеческие будут знать отведенное им место.

Колени Хиллалы дрожали от благоговения, но он поднялся на ноги и пошел искать погонщиков каравана. Он вернется в Вавилон. Возможно, снова увидит Лугату. Он пошлет весточку тем, кто трудится на башне. Он расскажет им, как устроено мироздание.

Ted Chiang

«Tower of Babylon»

1990

Тед Чан

Понимай

Understand © Ted Chiang, 1991 О Перевод. М.Б. Левин, 2005

Толща льда. Я ощущаю лицом ее шероховатость, но не холод. Мне не за что держаться, перчатки с нее соскальзывают. Люди стоят наверху, бегают, суетятся, но сделать ничего не могут. Я пытаюсь пробить лед кулаками, но руки движутся как в замедленной съемке, а легкие будто взорвались, а голова идет кругом, я будто растворяюсь...

  И просыпаюсь с криком. Сердце колотится, как отбойный молоток; я сажусь на край кровати, откинув одеяло.

  Не помню, чтобы такое бывало раньше. Помню только, как падаю сквозь лед. Доктор говорит, что разум подавляет остальное. А сейчас сон вспоминается ясно, и такого жуткого кошмара никогда раньше не было.

  Я хватаюсь за шерстяной шарф и чувствую, что дрожу. Я пытаюсь успокоиться, дышать помедленнее, но всхлипывания вырываются наружу. Так все было реально, что я просто это ощущаю: ощущаю, каково это — умирать.

  В воде я пробыл почти час, и когда меня вытащили, был просто растением. Восстановился ли я? Впервые больница испытала свое новое лекарство на человеке с такими обширными поражениями мозга. Помогло или нет?

  Тот же кошмар, опять и опять. И после третьего раза я понял, что не засну. Оставшееся время до рассвета я только тревожился: это и есть результат? Я теряю рассудок?

  Завтра еженедельная проверка у ординатора больницы. Даст Бог, у него найдутся для меня ответы.

  Я приезжаю в центр Бостона, и через полчаса д-р Хупер может меня принять. Я сижу на каталке в смотровой, за желтой ширмой. Из стены на высоте пояса выступает горизонтальный экран, настроенный на туннельное видение, так что под тем углом, что смотрю на него я, он пуст. Доктор щелкает по клавиатуре — очевидно, вызывает мою историю, — потом начинает меня осматривать. Пока он проверяет мне зрачки фонариком, я ему рассказываю о кошмарах.

—  А до аварии они у вас бывали, Леон? — Он вынимает молоточек и стучит мне по локтям, коленям и лодыжкам.

—  Никогда. Это побочный эффект лекарства?

—  Нет, не побочный эффект. Терапия гормоном «К» восстановила массу поврежденных нейронов, а это колоссальное изменение, к которому ваш мозг должен приспособиться. Кошмары, очевидно, просто признак этого процесса.

— Они навсегда?

—  Вряд ли, — отвечает он. — Как только ваш мозг снова привыкнет к наличию этих путей, все станет хорошо. Теперь, пожалуйста, коснитесь указательным пальцем носа, а потом моего пальца.

  Я делаю, как он сказал. Потом он велит мне щелкнуть по большому пальцу каждым из оставшихся четырех, быстро. Потом мне приходится пройти по прямой, будто при проверке на трезвость. После этого доктор начинает меня допрашивать.

—  Назовите части обыкновенного ботинка.

—  Подошва, каблук, шнурки. Ага, дырочки для шнурков называются глазки, а еще есть язык, под шнурками...

— О'кей. Повторите число: три девять один семь четыре...

—  ...шесть два.

  Этого доктор Хупер не ожидал:

—  Что?

—  Три девять один семь четыре шесть два. На первом осмотре вы назвали это число, когда я еще у вас лежал. Наверное, вы это число даете всем своим пациентам.

— Вы не должны были его запоминать: это тест на немедленную память.

—  Я не нарочно. Просто так случилось, что я запомнил.

—  А число, которое я называл вам на втором осмотре, вы помните?

  Я на миг задумываюсь:

—  Четыре ноль восемь один пять девять два. Он удивлен.

— Мало кто способен удержать в голове столько цифр, услышав их один раз. Вы применяете какие-то мнемонические приемы?

  Я качаю головой:

— Нет. А телефоны я всегда записываю в автодозвон.

  Он подходит к терминалу и что-то набирает на цифровой клавиатуре.

— Попробуйте вот это. — Он читает четырнадцатизначное число, и я за ним повторяю.

— А в обратном порядке можете?

  Я называю цифры в обратном порядке. Он хмурится и что-то начинает печатать в мою историю болезни.

  Я сижу перед терминалом в испытательном зале психиатрического отделения — ближайшее место, где д-р Хупер имел возможность провести некоторые исследования рассудка. На стене зеркальце, за ним, наверное, видеокамера. На случай, если она ведет запись, я улыбаюсь и машу рукой. Всегда так делаю перед скрытыми камерами в банкоматах.

  Возвращается д-р Хупер с распечаткой моих результатов.

— Что ж, Леон, вы... очень хорошо выступили. На обоих тестах попали в девяносто девятый процентиль.

  У меня отвисает челюсть:

—  Вы шутите!

—  Нет. — Он, кажется, сам с трудом верит. — Это число не указывает, на сколько вопросов вы ответили правильно, оно значит, что по отношению ко всему населению...

—  Это я знаю, — отвечаю я, думая о другом. — Когда нас в школе тестировали, я попал в процентиль семнадцать.

  Процентиль девяносто девять. Я пытаюсь внутренне найти какие-то признаки этого. Какое должно быть ощущение?

  Он садится на стол, не отрываясь от распечатки.

—  Вы ведь в колледже никогда не учились?

  Я прерываю размышления и возвращаюсь к нему.

— Учился, но не окончил. У нас с преподавателями были разные представления об образовании.

—  Понимаю. — Очевидно, он решил, что меня выгнали. — Ну что ж, ясно одно: вы невероятно с тех пор изменились. Что-то здесь может быть по естественным причинам, потому что вы повзрослели, но основное, должно быть, — лечение гормоном «К».

—  Чертовски сильный побочный эффект!

—  Ну, не особо радуйтесь. Результаты тестов не предсказывают, насколько успешно вы будете действовать в реальном мире. — Я поднимаю глаза, но д-р Хупер в них не смотрит. Происходит такое изумительное событие, а все, что он может сказать, — это общее место. — Я бы хотел провести еще несколько тестов. Вы можете завтра приехать?

  Я погружен в ретуширование голограммы, и тут звонит телефон. Я мечусь между телефоном и консолью, но наконец выбираю телефон. Обычно когда я занят редактированием, то предоставляю снимать трубку автоответчику, но я должен дать людям знать, что снова работаю. Кучу работы я упустил, пока был в больнице — риск, связанный с положением свободного художника. Я нажимаю кнопку:

— «Греко голографикс», у телефона Леон Греко.

—  Привет, Леон, это Джерри.

—  Здравствуй, Джерри. Что стряслось?

  Я все еще рассматриваю изображение на экране: пара спиральных шестерен, переплетенная. Из битая метафора совместных усилий, но ее потребовал для своей рекламы заказчик.

—  Не хочешь сегодня вечером пойти в кино? Мы со Сью и Тори собрались на «Металлические глаза»,

—  Сегодня? Нет, не могу. Сегодня последний моноспектакль в «Ханнинг плейхауз».

  Поверхности зубьев у шестеренок поцарапаны и маслянисто блестят. Я выделяю каждую поверхность курсором, ввожу поправки к параметрам.

— А что за шоу?

—  Называется «Симплектик». Монолог в стихах. — Я регулирую освещение, убирая немного тени с сетки зубьев. — Хочешь со мной?

— Это что-то вроде шекспировских монологов? Слишком перестарался: при таком освещении внешние края чересчур яркие. Я указываю верхнюю границу для яркости отраженного света.

— Нет, пьеса типа «поток сознания», и там сменяются четыре стихотворных размера; ямб только один из них. Все критики называют ее большой удачей.

— Я и не знал, что ты такой фэн поэзии.

  Я еще раз проверил все числа и запустил компьютер на расчет узора интерференции.

—  Вообще-то нет, но этот спектакль обещает быть очень интересным. А тебе как?

—  Спасибо, я лучше все-таки в кино.

— Ладно, развлекитесь, ребята. Может, на следующей неделе куда-нибудь вместе сходим.

  Мы прощаемся и вешаем трубки, а я жду окончания расчета.

  Вдруг до меня доходит, что случилось. Никогда раньше я не мог редактировать во время телефонного разговора. А на этот раз мне не стоило труда держать в голове и то, и другое.

  Неужто эти сюрпризы не кончатся? Как только меня оставили кошмары и я вздохнул с облегчением, первое, что я заметил, — возросшую скорость чтения и восприятия. Я смог наконец-то прочитать все книги у себя на полке, которые собирался, но времени не было, и даже более сложный, технический материал. В колледже я смирился с фактом, что не могу выучить все, что меня интересует. И мысль, что, быть может, все-таки могу, наполнила меня восторгом. И с этим же восторгом я на следующий день купил охапку новых книг.

  А сейчас я обнаружил, что способен держать в голове сразу два дела, чего никогда не подумал бы о себе. Я вскочил из-за стола и заорал так, будто моя любимая бейсбольная команда только что сыграла двойной дабл-плей. Такое было ощущение.

  Моим случаем занялся главный невролог д-р Ши — наверное, потому, что хочет присвоить себе заслугу. Я его едва знаю, но ведет он себя так, будто я уже многие годы у него лечусь.

  Он меня пригласил к себе в офис поговорить. Переплетя пальцы, он кладет локти на стол.

—  Как вы относитесь к росту своего интеллекта? — спрашивает он.

  До чего бессодержательный вопрос!

— Я этим очень доволен.

— Отлично, — говорит д-р Ши. — Пока что мы не обнаружили неблагоприятных эффектов лечения гормоном «К». Вам дальнейшее лечение от мозговой травмы уже не нужно. — Я киваю. — Но мы проводим исследования, касающиеся влияния гормона на интеллект. Если вы согласны, мы были бы рады сделать вам еще одну инъекцию гормона и отследить результаты.

  Он неожиданно привлек к себе мое внимание: наконец-то что-то такое, что стоит слушать.

— Я был бы не против.

— Вы понимаете, что это будет сделано чисто в исследовательских, а не лечебных целях? Может быть, вы выиграете от этого дальнейшее повышение интеллекта, но с медицинской точки зрения это не является необходимым для вашего здоровья.

—  Я понимаю. Наверное, я должен подписать бумагу, что я согласен?

— Да. Мы можем вам также предложить оплату за участие в исследовании.

  Он называет цифру, но я едва слушаю.

—  Меня устроит. — Я представляю себе, куда это может повести, что может для меня значить, и меня охватывает дрожь восторга.

—  Мы бы хотели также, чтобы вы подписали соглашение о конфиденциальности. Очевидно, что это лекарство наделает колоссального шуму, но мы не хотим преждевременных анонсов.

—  Само собой, д-р Ши. Кто-нибудь уже получал дополнительные инъекции?

—  Разумеется, да. Вы не будете морской свинкой. Могу вас заверить, что никаких вредных побочных эффектов не было.

— А какого рода эффекты были?

—  Нам бы не хотелось внушать вам предположения: вы можете вообразить, что испытываете симптомы, которые я назову.

Ши превосходно умеет вести беседы типа «доктору лучше знать». Я продолжаю настаивать:

—  Не можете ли вы мне хотя бы сказать, насколько увеличился у них интеллект?

—  У разных лиц по-разному. Не следует основывать свои ожидания на том, что было у других.

  Я проглатываю неудовлетворенность.

— Хорошо, доктор.

  Если Ши не хочет мне рассказывать о гормоне «К», я могу сам о нем узнать. С домашнего терминала я вхожу в дейтанет, обращаюсь к общедоступной базе данных Федеральной Службы Испытания Лекарств и начинаю гонять их рабочую программу ИНЛ — поиск лекарств, поданных к утверждению для испытаний на людях.

  Заявка на испытания гормона «К» была подана «Соренсен фармасьютикал» — компанией, которая исследует синтетические гормоны, способствующие регенерации нейронов центральной нервной системы. Я пропускаю результаты испытаний на подвергавшихся кислородному голоданию собаках, а также на обезьянах: все животные полностью выздоровели. Токсичность препарата низкая, долговременные наблюдения не выявили никаких отрицательных эффектов.

  Результаты исследования образцов коры мозга вызывали волнующий интерес. У животных с повреждениями мозга вырастали замещающие нейроны с намного большим числом дендритов, но здоровые реципиенты гормона «К» никаких изменений не проявляли. Заключение: гормон «К» вызывает замену лишь поврежденных нейронов, а не здоровых. У животных с повреждением мозга новые дендрита казались совершенно безобидными: ПЭТ[1] не выявляла никаких изменений в метаболизме мозга, а результаты тестов поведения и интеллекта животных оставались неизменными.

  В заявке на проведение клинических исследований на людях ученые из «Соренсена» предложили протоколы для испытания лекарства сперва на здоровых подопытных, а потом на пациентах нескольких видов: перенесших инсульт, страдающих болезнью Альцгеймера, а также на лицах вроде меня, страдающих стойким отсутствием высшей нервной деятельности. Получить доступ к отчетам по этим испытаниям мне не удалось: даже при условии анонимности пациентов допуск к этим записям имеют только врачи — участники испытаний.

  Исследования на животных никакого света на рост интеллекта у людей не проливают. Разумно допустить, что воздействие на интеллект пропорционально числу нейронов, замещенных под действием гормона, что зависит, в свою очередь, от размеров начального поражения. То есть пациенты в глубокой коме покажут наилучшие достижения. Конечно, для подтверждения этой теории мне необходимо видеть развитие событий у других пациентов, но это может подождать.

  Следующий вопрос: существует ли плато насыщения или дополнительные дозы гормонов вызовут дальнейший рост результатов? Ответ на этот вопрос я узнаю раньше врачей.

  Я ни капли не нервничаю. Честно говоря, я абсолютно спокоен, просто лежу на животе и дышу очень медленно. Спина онемела — мне сделали местную анестезию, а потом ввели гормон «К» в спинномозговой канал. Внутривенное введение не годится, поскольку гормон не проходит через гемато-энцефальный барьер. Это первая такая инъекция, которую я помню, хотя мне говорили, что уже делали две: одну — пока я был еще в коме, а вторую — когда пришел в сознание, но еще ничего не воспринимал.

  Опять кошмары. Не очень страшные, но настолько странные, настолько поражают мозг, что я ничего в них не узнаю. Часто просыпаюсь с криком, размахивая руками в кровати. Но на этот раз я знаю, что все пройдет.

  Теперь меня в больнице изучают несколько психологов. Интересно смотреть, как они анализируют мой интеллект. Один врач оценивает мои способности по составляющим, таким как приобретение знания, запоминание, активное применение запомненного и перенос его в другую область. Другой рассматривает мои способности в математических и логических рассуждениях, языковом общении и пространственном представлении.

  Мне вспоминается учеба в колледже: там преподаватели тоже носились каждый со своей любимой теорией, подгоняя под нее факты. Сейчас врачи убеждают меня даже меньше, чем преподаватели в те времена: им нечему меня научить. Ни одна из их систем не помогает в анализе моих действий, поскольку у меня — нет смысла отрицать — все получается одинаково хорошо.

  Если я изучаю новый класс уравнений, или грамматику иностранного языка, или работу машины — все складывается в образ, все элементы дополняют друг друга. И в каждом случае мне нет смысла запоминать правила и потом механически их применять. Нет, я воспринимаю сразу работу системы как целое, как сущность. Конечно, я вижу все подробности и каждый отдельный шаг, но на это уходит так мало усилий, что они почти что ощущаются интуитивно.

  Пробивать систему защиты компьютера — дело весьма скучное. Я могу себе представить, как такая работа привлекает тех, кто не может не принять вызов своему уму, но ничего интеллектуально эстетического в ней нет. Это — как дергать подряд двери запертого дома, пока не найдешь дефектный замок. Полезные действия, но вряд ли интересные.

  Попасть в закрытую базу ФСИЛ проще простого. Я повозился со стенным терминалом в коридоре больницы, запустив программу для посетителей, которая показывает планы зданий и где кого найти. Потом выломился из этой программы на системный уровень и написал программу-фальшивку, имитирующую экран запроса пароля при входе. А потом я просто отошел от терминала, и наконец кто-то из моих врачей подошел проверить какой-то свой файл. Моя фальшивка отказала в доступе по паролю и вывела истинный экран входа в систему. Докторша снова ввела свое имя и пароль, на этот раз успешно, но ее пароль уже был в моей фальшивке.

  По учетной записи этой докторши я получил доступ к базе данных историй болезни ФСИЛ. В испытаниях первой фазы — на здоровых добровольцах — гормон эффекта не дал. А вот идущая сейчас вторая фаза — это совсем другое дело. Вот еженедельные отчеты по восьмидесяти двум пациентам. Каждый обозначен своим кодовым номером, все получали лечение гормоном «К»; в основном это те, кто перенес инсульт или страдает болезнью Альцгеймера; еще несколько коматозников. Последние отчеты подтвердили мою гипотезу: у больных с наиболее обширными повреждениями отмечалось наибольшее увеличение интеллекта. ПЭТ подтверждает усиленный метаболизм мозговой ткани.

  Почему же исследования на животных не дали прецедента? Я думаю, здесь по аналогии можно вспомнить понятие критической массы. У животных число синапсов ниже некоего критического порога; мозг их способен лишь к зачаткам абстракции, и дополнительные синапсы ему ничего не дают. Люди этот критический порог превышают. Их мозг поддерживает полное самосознание, и — как показывают эти отчеты — они используют новые синапсы на полную мощность.

  Наибольший интерес вызывают записи о новых начавшихся исследованиях на нескольких добровольцах. Действительно, дополнительные инъекции гормона еще увеличивают интеллект, но снова в зависимости от исходных повреждений. Пациенты с микроинсультами даже не доросли до уровня гениев. Пациенты с обширными повреждениями ушли гораздо дальше.

  Из пациентов, в начале лечения находящихся в глубокой коме, я — единственный пока что, получивший третью инъекцию. У меня больше новых синапсов, чем у кого-либо из моих предшественников по изучению, и насколько может повыситься у меня интеллект — вопрос открытый. При этой мысли у меня сильнее бьется сердце.

  Идет неделя за неделей, и мне все скучней становятся игры с врачами. Они со мной обращаются, будто я просто какой-то весьма эрудированный идиот: пациент, проявляющий признаки высокого интеллекта, но все равно не более чем пациент. Для неврологов я только источник скенограмм ПЭТ и некоторое хранилище спинномозговой жидкости. Психологи имеют возможность кое о чем догадаться относительно моего мышления по беседам со мной, но не в состоянии избавиться от предвзятого представления обо мне как о человеке, ухватившем кусок не по зубам: обычный человек, который не может оценить свалившийся на него дар.

  На самом деле это врачи не могут оценить, что происходит. Они уверены, что способность человека действовать в реальном мире не может быть повышена лекарством, а мои способности существуют лишь по искусственной мерке тестов интеллекта; значит, они зря тратят свое время. Но эта мерка не только не естественна: она еще и слишком коротка — мои постоянно идеальные оценки по тестам ничего врачам не говорят, поскольку на столь далеком участке гауссовой кривой сравнивать уже не с чем.

  Конечно, результаты тестов улавливают лишь тень того, что происходит на самом деле. Если бы врачи только могли посмотреть, что делается у меня в голове, сколько я сейчас улавливаю того, что раньше пропускал, сколько применений могу найти для этой информации. Мой интеллект — совсем не лабораторный феномен, он практичен и действенен. С моей почти абсолютной памятью и способностью сопоставлять я оцениваю любую ситуацию немедленно и выбираю способ действий, оптимальный для меня; нерешительности я не знаю. Только теоретические вопросы могут составить трудность.

* * *

  Что бы я ни изучал, я вижу всю систему. Я вижу гештальт, мелодию в нотах, во всем: в математике и науках о природе, в живописи и музыке, в психологии и социологии. Читая тексты, я вижу только, как авторы топают от точки к точке, нашаривая ощупью связи, которых не в состоянии выявить. Они как толпа, не умеющая читать ноты, которая пялится на партитуру сонаты Баха, пытаясь объяснить, как ноты вытекают друг из друга.

  Как ни прекрасны эти картины, они лишь разжигают мой аппетит. Другие узоры ждут, чтобы я их увидел, и масштаб их куда больше. По отношению к ним я сам слеп, и все мои сонаты по сравнению с ними — всего лишь изолированные обрывки данных. Я понятия не имею, какие формы может принимать подобный гештальт, но в будущем такое понимание придет, и я хочу их Найти и воспринять. Хочу так, как никогда ничего не хотел.

  Приезжего доктора зовут Клозен, и он ведет себя не так, как другие. Судя по манере, он привык в общении с пациентами носить маску вкрадчивой вежливости, но сегодня он немного не в своей тарелке. Он старается напустить на себя дружелюбный вид, однако в производстве уверенного словесного шума несколько уступает другим врачам.

—  Этот тест происходит так, Леон; вы будете читать описания разных ситуаций, в каждой из которых заключена проблема. И после каждого описания вы мне расскажете, как бы вы эту проблему решали.

— Я такие тесты уже проходил, — киваю я.

—  Вот и хорошо, вот и славно.

  Он вводит команду, и экран передо мной заполняется текстом. Я читаю сценарий: проблема планирования и выбора приоритетов. Реалистичная, что необычно: по мнению большинства исследователей, оценки таких тестов получаются слишком произвольными. Я несколько выжидаю с ответом, и все равно Клозен удивлен быстротой моей реакции.

— Очень хорошо, Леон. — Он нажимает клавишу. — Попробуйте вот эту.

  Он продолжает давать мне сценарии. Когда я читаю четвертый, Клозен очень старается демонстрировать лишь профессиональное безразличие. Мой ответ сейчас представляет для него особый интерес, но он не хочет, чтобы мне это было известно. В сценарии задействованы офисные интриги и суровая конкуренция за продвижение по службе.

  Я соображаю, кто такой Клозен: он психолог государственной конторы, военный, скорее всего сотрудник отдела исследований и разработок ЦРУ. Тест предназначен для оценки потенциала гормона «К» в разработке стратегий. Вот почему доктору сейчас неловко со мной: он привык иметь дело с солдатами и госслужащими, чья работа — повиноваться приказам.

  Вероятно, ЦРУ захочет меня придержать как объект для последующих тестов. Быть может, они так поступили уже и с другими пациентами, если те показали хорошие результаты. Потом они выделят добровольцев из своих рядов, устроят им кислородное голодание мозгов и полечат гормоном «К». Я, разумеется, не хочу становиться ценным сотрудником ЦРУ, но уже показал достаточно, чтобы вызвать у них интерес. Лучшее, что я моту сделать, — скрыть свое искусство и на этот вопрос ответить неверно.

  Я предлагаю неудачный способ действий, и Клозен разочарован. Тем не менее мы продолжаем. Я теперь думаю над сценариями дольше, ответы даю более слабые. Среди безобидных вопросов рассыпаны опасные: один — об избежании поглощения враждебной корпорацией, другой — о мобилизации населения на борьбу со строительством угольной электростанции. Я на каждый даю неверный ответ.

  Завершив тестирование, Клозен меня отпускает — он уже пытается сформулировать рекомендации. Если бы я показал истинные способности, ЦРУ завербовало бы меня немедленно. Неровное мое выступление пригасит тамошний энтузиазм, но не изменит намерений: слишком велики для ведомства потенциальные выгоды, чтобы забыть о гормоне «К».

  Мое положение фундаментально переменилось: если ЦРУ захочет придержать меня как объект тестирования, мое согласие будет совершенно не обязательным. Надо подготовиться.

  Разговор произошел четыре дня спустя и застал Ши врасплох.

—  Вы хотите выйти из исследования?

— Да, и немедленно. Я хочу вернуться к работе.

—  Если это вопрос оплаты, мы могли бы...

— Нет, деньги не проблема. Просто с меня достаточно этих тестов.

—  Я понимаю, что после некоторого времени тесты начинают утомлять, но мы так много из них узнаем... и мы ценим ваше участие, Леон. Дело не просто в том...

— Я знаю, как много вы узнаете из тестов. И все же я решил: я больше не хочу.

  Ши пытается что-то сказать, но я перебиваю:

— Я знаю, что связан .соглашением о конфиденциальности. Если вы хотите, чтобы я что-нибудь по этому поводу подписал, присылайте. — Я встаю и иду к двери. — До свидания, доктор Ши.

  Он звонит через два дня.

—  Леон, вам необходимо приехать на осмотр. Мне только что сообщили: в другой клинике обнаружили неприятные побочные эффекты лечения гормоном «К».

  Он лжет: по телефону он бы ни за что этого не сказал.

—  И какого рода эффекты?

— Потеря зрения. Бурный рост зрительного нерва и последующее его разрушение.

  Наверняка это заказало ЦРУ, узнав, что я выхожу из испытаний. Стоит мне вернуться в больницу, Ши объявит меня умственно несостоятельным и госпитализирует принудительно. А потом меня переведут в государственный научно-исследовательский институт.

  Я изображаю тревогу:

—  Выезжаю немедленно.

—  Ну и хорошо. — Ши доволен, что его представление оказалось убедительным. — Мы вас осмотрим сразу, как приедете.

  Я вешаю трубку и поворачиваюсь к своему терминалу — проверить последнюю информацию в базе данных ФСИЛ. Ни о каких побочных эффектах не упоминается — ни на зрительном нерве, ни где-нибудь еще. Я не отбрасываю возможности, что в будущем такие эффекты могут проявиться, но тогда я сам их обнаружу.

  Пора уезжать из Бостона, и я начинаю собирать вещи. Уходя, снимаю все со счета в банке. Если продать аппаратуру моей студии, я получил бы больше денег, но все это громоздкое, не вывезти. Я забираю только несколько мелких вещичек. Где-то через два часа телефон звонит снова: Ши интересуется, где я. На этот раз я жду, чтобы сработал автоответчик.

— Леон, вы слышите меня? Это доктор Ши. Мы вас уже довольно давно ждем.

  Он попытается позвонить еще раз, а потом пошлет санитаров в белых халатах, а то и полицию, чтобы меня забрать.

  В семь тридцать вечера Ши еще сидит в больнице, ожидая новостей обо мне. Я поворачиваю ключ зажигания и выезжаю с парковки через улицу от больницы. Сейчас он в любой момент может заметить конверт, который я подсунул под дверь его кабинета. Как только он его откроет, сразу сообразит, что письмо от меня.

Привет, доктор Ши!

Я так понимаю, что вы меня ищете.

  Минута удивления, но не больше: он тут же возьмет себя в руки и предупредит охрану, чтобы искала меня в здании и проверяла все отъезжающие машины. И станет читать дальше:

Вы можете отозвать тех мордоворотов-санитаров, что ждут у моей квартиры, — я не хочу зря тратить их драгоценное время. Наверное, вы решительно настроены получить на меня полицейский ордер на розыск, и потому я взял, на себя смелость ввести в центральный компьютер полиции вирус, который будет подменять информацию в ответ на запросы по номеру моей машины. Конечно, вы можете дать описание автомобиля, но ведь вы же даже не знаете, как он выглядит.

Леон.

  Он позвонит в полицию, чтобы тамошние программисты занялись этим вирусом. Он заключит, что у меня комплекс неполноценности — судя по наглому тону записки, ненужному риску возвращения в больницу, чтобы ее доставить, и бессмысленному сообщению о вирусе, который иначе мог бы пройти незамеченным.

  И будет не прав. Эти действия были предприняты, чтобы вызвать недооценку моих возможностей полицией и ЦРУ — тогда я могу твердо надеяться, что они не примут адекватных мер. Вычистив мой вирус из центрального компьютера, тамошние программисты оценят мою программистскую квалификацию как хорошую, но не выдающуюся, и загрузят резервные копии, чтобы восстановить мой номер машины. Это действие включит второй вирус, гораздо более тонкий, который модифицирует и резервные копии, и активную базу данных. Полиция будет довольна, зная, что номер у нее записан верно, и станет азартно гоняться за призраком.

  Следующая моя цель — раздобыть новую ампулу гормона «К». К сожалению, при этом ЦРУ получит возможность точно оценить мои истинные способности. Если бы я не послал записку, полицейские обнаружили бы мой вирус позже, когда уже ввели бы сверхжесткие предосторожности при его искоренении, А тогда я бы не смог убрать номер своей машины из всех файлов полиции.

  Сейчас я остановился в ближайшем мотеле и работаю над дейтанетовским терминалом у себя в номере.

  Закрытую базу данных ФСИЛ я взломал и увидел адреса пациентов, получающих гормон «К», а заодно просмотрел внутренние переговоры ФСИЛ. На гормон «К» наложен клинический запрет, и до его снятия — никаких дальнейших испытаний. ЦРУ требует, чтобы сначала изловили меня и оценили потенциал исходящей от меня угрозы.

  ФСИЛ попросила все больницы вернуть оставшиеся ампулы с курьером. Я должен заполучить ампулу раньше, чем это случится. Ближайший пациент — в Питтсбурге; я заказываю себе билет на ранний утренний рейс. Потом смотрю карту Питтсбурга и заказываю у компании «Пенсильвания курьер» грузовичок-пикап на одиннадцать часов утра на адрес инвестиционной компании в деловой части города. И наконец подписываюсь на несколько часов времени суперкомпьютера.

  Арендованный автомобиль я оставляю за углом небоскреба в Питтсбурге; в кармане пиджака у меня лежит небольшая схемная плата с клавиатурой. Я гляжу вдоль улицы туда, откуда должен появиться курьер. У половины пешеходов носы и рты закрыты белыми респираторами, но видимость хорошая.

  Вот он появляется за два перекрестка от меня — домашний фургон с надписью «Пенсильвания курьер» на боку. Не машина с усиленной безопасностью — ФСИЛ меня не опасается. Я вылезаю из машины и иду к небоскребу. Вскоре появляется фургон. Паркуется. Из него выходит водитель. Как только он заходит в здание, я сажусь в его машину.

  Она только что из больницы. Водитель на пути на сороковой этаж, он должен забрать там пакет из инвестиционной компании. Как минимум четыре минуты его не будет.

  К полу фургона приварен большой металлический ящик с усиленными стенами и дверью. На двери — полированная пластина; ящик отрывается, когда водитель прикладывает к ней ладонь. И еще у пластины сбоку порт данных, через который она программируется.

  Я вчера вечером проник в служебную базу данных «Лукас секьюрити системз» — компании, которая продает такие замки фирме «Пенсильвания курьер». Там я нашел зашифрованный файл с кодами отпирания замков.

  Должен признать, что, хотя взлом систем безопасности компьютера так и остался неэстетичным, некоторые аспекты этой работы косвенно связаны с весьма интересными проблемами математики. Например, для взлома обычно используемых методов шифрования стандартным путем потребовались бы годы суперкомпьютерного времени. Но я в своих набегах на теорию чисел нашел прекрасный способ разложения очень больших чисел на множители. С применением этого способа суперкомпьютер взламывает такую схему шифрования за несколько часов.

  Я вытаскиваю из кармана плату и подключаю ее с помощью кабеля к порту данных, потом ввожу двенадцатизначное число, и дверца распахивается.

  Когда я возвращаюсь с ампулой в Бостон, ФСИЛ уже отреагировала на кражу, убрав вое существенные файлы со всех компьютеров, к которым есть доступ из сети дейтанет. Как и ожидалось.

  Собрав свои пожитки, я с ампулой еду в Нью-Йорк.

  Оказывается, быстрее всего я могу добыть деньги, как это ни странно, в игре. Бега с гандикапом для меня достаточно просты. Не привлекая ненужного внимания, я накапливаю умеренную сумму, а потом живу за счет вложений на рынке акций.

  Остановился я в самом дешевом номере с доступом в дейтанет, который удалось найти вблизи Нью-Йорка. Инвестиции я делаю под несколькими вымышленными именами и меняю эти имена регулярно. Некоторое время я провожу на Уолл-стрит и потому улавливаю краткосрочные высокоприбыльные возможности по языку жестов брокеров. Но появляюсь я там не чаще раза в неделю — есть более важные дела, есть гештальты, влекущие мое внимание.

  У меня развивается разум, и одновременно с ним — контроль над телом. Гипотеза, что в процессе эволюции люди пожертвовали физическими способностями в обмен на разум, ошибочна: управление телом — деятельность разума. Сила у меня не увеличилась, но координация стала куда выше средней, и я даже стал одинаково владеть обеими руками. Более того, моя способность к сосредоточению сделала биологическую обратную связь весьма эффективной. После очень небольших тренировок я научился учащать или разрежать сердцебиение, снижать и повышать кровяное давление.

  Я пишу программу, выполняющую распознавание моего лица на фотографиях и выискивающую появление моего имени, а потом закладываю ее в вирус для просмотра всех общедоступных файлов в дейтанет. ЦРУ даст в национальных новостях мой портрет и опишет меня как опасного сбежавшего психа, даже убийцу, быть может. Вирус заменит мою фотографию видеопомехами. Такой же вирус я запускаю в компьютеры ФСИЛ и ЦРУ — искать мои фотографии в любой передаче, направленной в местную полицию. Эти вирусы выдержат все, что смогут напустить на них тамошние программисты.

  Несомненно, Ши и его команда сейчас консультируются с психологами в ЦРУ, гадая, куда я мог деться. Родители мои умерли, так что ЦРУ станет искать среди моих друзей, спрашивать, не выходил ли я на контакт, и будет держать их под наблюдением на случай, если выйду. Достойное сожаления вмешательство в частную жизнь, но не первоочередное для меня дело.

  Вряд ли ЦРУ станет обрабатывать своих агентов гормоном «К», чтобы меня найти. Как показал мой пример, сверхразумным человеком слишком трудно управлять. Все же я буду следить за прочими пациентами — на случай, если правительство решит их завербовать.

  Картины будней общества открываются мне без усилий с моей стороны. Я иду по улице, гляжу на спешащих по своим делам людей, и, хотя они не говорят ни слова, подтекст очевиден. Проходит молодая пара, обожание одного отскакивает от терпимости другой. Мелькает, а потом становится ясно ощутимым опасение у бизнесмена, который боится, как бы начальник ему потом не выдал за преждевременный уход с работы. Идет женщина в мантии деланной утонченности, но эта мантия соскальзывает при встрече с реальностью.

  Как всегда, роли, которые играет человек, узнаваемы лишь для более взрослого. Для меня эти люди — как дети на игровой площадке; меня забавляет их серьезность, раздражают воспоминания о том, как я занимался тем же самым. Для них их действия естественны, но я уже не могу в этом участвовать; я взрослый, я оставил детские игры. Мир нормальных людей для меня лишь средство существования.

  Каждую неделю я приобретаю года образования, воспринимая все более масштабные картины. Я вижу гобелен людского знания в такой широкой перспективе, с которой еще никто никогда не смотрел; я могу заполнить пробелы там, где ученые никогда их не замечали, могу обогатить текстуру там, где они считали ее полной.

  Самый четкий узор — у естественных наук. Прекрасно единство физики, не только на уровне фундаментальных явлений, но и при рассмотрении ее расширений и следствий. Такие понятия, как «оптика» или «термодинамика», — всего лишь шоры, которые не дают физикам увидеть бессчетные пересечения. Не говоря уже об эстетическом впечатлении, даже упущенным практическим применениям имя легион. Уже много лет назад инженеры могли бы генерировать сферически симметричные гравитационные поля.

  Но, зная это, я все равно не стану собирать такое устройство, и никакое другое не стану. Для него понадобилось бы много сделанных на заказ компонентов, все достаточно трудные и в изготовлении и требующие немалых временных затрат. А главное — создание такого устройства не доставило бы мне особого удовольствия, поскольку я и так знаю, что оно будет работать, а никаких новых гештальтов оно не высветит.

  Я пишу в порядке эксперимента поэму. Написав первую песнь, я смогу выбирать подход к объединению образов в пределах всех искусств. Я пользуюсь шестью современными и четырьмя древними языками; они включают в себя большинство главных мировоззрений человеческой цивилизации. Каждый дает мне новые оттенки значений и поэтические эффекты, некоторые сопоставления оказываются поразительными. Каждая строка поэмы содержит неологизмы, порожденные продавливанием слов через сито чужого языка. Если бы я закончил произведение, получилось бы что-то вроде «Следа Финнегана», умноженного на «Песни» Паунда.

* * *

  Мою работу прерывает ЦРУ; оно ставит на меня капкан. После двух месяцев попыток тамошние специалисты признали, что обычными методами им меня не найти, и приняли более решительные меры. В новостях сообщили, что подружка некоего маньяка-убийцы арестована по обвинению в помощи и содействии его побегу. Имя ее — Конни Перритт, девушка, с которой я встречался в прошлом году. Если дело дойдет до суда, она получит немалый срок. ЦРУ надеется, что я этого не допущу. Оно ждет от меня маневра, который заставит меня выйти на свет, тут-то меня и поймают.

  Предварительные слушания по делу Конни завтра. ЦРУ добьется, чтобы ее выпустили под залог, может быть, с поручителем, если надо будет — это даст мне возможность с ней связаться. Все окрестности ее квартиры они напичкают агентами в штатском, которые будут меня ждать.

  Я начинаю редактировать первый экранный образ. Эти цифровые фотографии — грубая подделка под голограммы, но для моей цели они годятся. На сделанных вчера снимках — окрестности дома Конни, улица перед ним и ближайший перекресток. Я вожу курсором по экрану, проводя перекрестием над определенными местами снимков. Окно в доме наискосок через улицу: свет выключен, но занавеска отодвинута. Уличный разносчик за два квартала позади дома.

  Всего я отмечаю шесть точек — где вчера ждали агенты ЦРУ, когда Конни вернулась к себе. Просмотрев мои видеопортреты, сделанные в больнице, они знали, что искать у всех прохожих мужского или сомнительного пола: уверенная, ровная походка. Эти ожидания их и подвели: я просто сделал шире шаг, покачивал головой вверх-вниз, не так резко размахивал руками. Это и еще несколько нетипичная одежда вполне отвело им глаза, когда я вошел в зону наблюдения.

  Внизу фотографии я печатаю частоту, на которой переговариваются агенты, и формулу, описывающую используемый ими алгоритм шифрования. Закончив, я передаю изображения директору ЦРУ. Смысл ясен: я могу убить ваших агентов в любой момент, если их не уберут.

  Но чтобы они сняли обвинения с Конни и чтобы ЦРУ меня больше не отвлекало, придется еще поработать.

* * *

  Снова задача выделения закономерности, на этот раз — весьма обыденная. Тысячи страниц рапортов, докладных записок, писем — каждая как цветовая точка на картине пуантилиста. Я отступаю от этой панорамы, смотрю на линии и грани, создавая всплывающий образ. Мегабайты, которые я сканирую, — всего лишь доля всех записей за изучаемый период, но их хватит.

  То, что я нашел, довольно ординарно, куда проще сюжета шпионского романа. Директор ЦРУ был в курсе плана группы террористов взорвать метро в Вашингтоне. Он допустил взрыв, чтобы получить согласие Конгресса на крайние меры против этой группы. Среди жертв оказался сын одного конгрессмена, и директор ЦРУ получил полную свободу действий против террористов. Хотя его планы не прописаны прямо в файлах ЦРУ, они совершенно ясны. В соответствующих записках делаются только осторожные намеки, и эти записки тонут в море невинных документов. Если бы какая-нибудь комиссия по расследованию должна была прочесть все эти записи, улики потонули бы в море хаоса. Но вытяжка из нужных записок прессу убедит.

  Я посылаю список документов директору ЦРУ с примечанием: «Не трогайте меня, и я не трону вас». Он поймет, что выбора у него нет.

  Этот маленький эпизод укрепил мое мнение о делах мира. Я мог бы вскрыть тайные интриги где бы то ни было, если бы был в курсе текущих событий, но все это неинтересно. Я возобновляю свои занятия.

  Контроль над телом усиливается. Я бы сейчас мог пройти по горящим углям или втыкать себе иглы в руку, если б захотел. Но мой интерес к восточной медитации ограничен ее применениями к физическому контролю. Никакой медитативный транс для меня не столь желанен, как то состояние, когда я составляю гештальт из стихийных данных.

  Я создаю новый язык. В обычных языках я ограничен рамками, и они не дают мне двигаться дальше. Им не хватает силы для выражения нужных мне концепций, и даже в своей родной области они неточны и неуклюжи. Еле-еле они годятся для речи, что уж там говорить о мысли.

  Существующая лингвистическая теория бесполезна: мне придется переоценить заново основы логики, чтобы определить подходящие атомарные компоненты для моего языка. Этот язык будет поддерживать диалект, обладающий выразительной способностью всей математики, так что любое написанное мною уравнение будет иметь лингвистический эквивалент. Но математика станет всего лишь малой частью этого языка, а не целым: я в отличие от Лейбница осознаю пределы символической логики. Другие диалекты будут предназначены для моих обозначений в эстетике и теории познания. Проект займет немало времени, но конечный результат невероятно прояснит мои мысли. Когда я переведу на этот язык все, что знаю, картины, которые я ищу, проявятся сами собой.

  Я прерываю работу. До того, как составить систему эстетических обозначений, надо определить словарь всех эмоций, которые я могу себе представить.

  Мне знакомы многие эмоции, помимо эмоций обычных людей, и я вижу, насколько ограничен их эмоциональный диапазон. Я не отрицаю действенности любви и тревожного страха, которые когда-то испытывал, но вижу теперь их такими, как они есть: как увлечения и огорчения детства, они лишь предвестники того, что испытываю я сейчас. Мои страсти стали более многогранными: растет мое знание самого себя, и эмоции усложняются экспоненциально. Я должен уметь дать их полное описание, если собираюсь хотя бы приступить к ожидающей меня работе.

  Конечно, на самом деле я испытываю куда меньше эмоций, чем мог бы: мой интеллект ограничен теми, кто меня окружает, и скудным взаимодействием, которое я себе разрешаю с ними иметь. Мне вспоминается конфуцианское понятие «рен»: это качество, неадекватно переводимое как «благожелательность», является квинтэссенциально человеческим, и его можно взрастить только взаимодействием с окружающими, одинокому его проявления недоступны. А вот я, а вокруг люди, повсюду люди, но ни одного, с кем взаимодействовать. Я — лишь доля того, чем может стать личность с моим интеллектом.

  Я не обманываю себя ни жалостью к себе, ни тщеславием: я могу оценить свое психологическое состояние крайне объективно и последовательно. Я точно знаю, какие у меня есть эмоциональные ресурсы и каких нет и насколько я ценю каждый из них. Я ни о чем не сожалею.

  Мой язык обретает форму. Он предназначен для гештальта — гештальт он представляет весьма удобно для мысли, но бесполезно для речи или письма. Его не переписать в виде линейно расположенных слов, разве что в виде огромной идеограммы, которую надо воспринимать как целое. Такая идеограмма может яснее картинки передать то, что не скажет тысяча слов. Изощренность каждой идеограммы была бы соизмерима с объемом содержащейся информации. Я развлекаюсь мыслью о колоссальной идеограмме, передающей всю вселенную.

  Печатная страница для такого языка слишком неуклюжа и статична — единственным пригодным средством была бы голограмма, воспроизводящая графический образ, меняющийся во времени. Говорить на этом языке в принципе невозможно, учитывая ограниченную полосу частот человеческой гортани.

  У меня в голове кипят ругательства древних и современных языков, они дразнят меня своей грубостью, напоминая, что мой идеальный язык содержал бы термины достаточно ядовитые, чтобы выразить мою теперешнюю досаду.

  Мне не удается завершить этот искусственный язык — проект слишком масштабен для моих теперешних средств. Недели сосредоточенных усилий ничего полезного не дали. Я пытался писать самостоятельно, используя уже разработанные рудименты языка и создавая все более полные версии. Но каждая версия лишь яснее показывала свою неадекватность, заставляя меня расширять конечные цели, превращая их в Святой Грааль в конце расходящегося бесконечного регресса. Ничем не лучше, чем пытаться создать язык ex nihilo[2]

  А как же с четвертой ампулой? Никак не могу выкинуть ее из головы: любая неудача, на которую я натыкаюсь на своем нынешнем плато, напоминает мне о возможности более высоких вершин.

  Конечно, есть серьезный риск. Инъекция может дать осложнения в виде повреждения мозга или безумия. Искушение от Дьявола, быть может, но все же искушение. И я не вижу причин сопротивляться.

  Риск был бы меньше, если бы я сделал себе инъекцию в условиях больницы или если бы кто-то был в моей квартире. Однако я решаю, что инъекция либо будет успешной, либо вызовет необратимые повреждения, и потому обхожусь без этих предосторожностей.

  Я заказываю аппаратуру у компании-поставщика медицинского оборудования и сам собираю прибор для интраспинальных инъекций. До полного эффекта могут пройти дни, а потому я запираю себя в спальне своей квартиры. Не исключено, что реакция у меня окажется бурной, и я убираю все бьющееся, а к кровати привязываю свободные петли. Соседи, если услышат, решат, что это воет наркоман.

  Я делаю себе инъекцию и жду.

  Мозг горит огнем, позвоночник прожигает спину, я почти в апоплексии. Ослеп, оглох, ничего не ощущаю.

  И галлюцинирую. С такой противоестественной ясностью и резкостью, что это не могут не быть иллюзии, мерещатся мне несказанные кошмары, они нависают надо мной — сцены не физического насилия, но душевного увечья.

  Ментальная агония — и оргазм. Ужас — и истерический смех.

  На краткий миг возвращается восприятие. Я лежу на полу, вцепившись себе в волосы, и вырванные их пучки лежат рядом со мной. Одежда промокла от пота. Я прикусил язык, в горле горит — от крика, наверное. От судорог все тело в синяках, вероятно, есть и сотрясение, если судить по шишкам на затылке, но я ничего не чувствую. Часы прошли или мгновения?

  И снова зрение затуманивается, и возвращается ревущий шум.

  Критическая масса.

  Откровение.

  Я понимаю механизм собственного мышления. Я точно знаю, каким образом я знаю, и понимание стало рекурсивным. Я понимаю бесконечную регрессию самопознания — не бесконечным движением шаг за шагом, но постижением предела. Природа рекурсивного познания мне ясна. Слово «самосознание» обретает новое значение.

  Fiat logos.[3] Я постигаю собственный разум в терминах языка такого выразительного, какого я никогда не мог себе вообразить. Как Бог, создающий порядок из хаоса словом, я создаю себя заново этим языком. Он мета-самоописывающийся и самоизменяющийся: он не только может описать мысль, он может описывать и изменять собственные операции, причем на всех уровнях. Что бы дал Гёдель, чтобы увидеть такой язык, где изменение предложения влечет за собой адаптивные изменения всей грамматики?

  С этим языком я теперь понимаю, как работает мой разум. Я не притворяюсь, будто вижу, как срабатывают мои нейроны — оставлю такие заявки Джону Лилли и его экспериментам шестидесятых годов с ЛСД. Нет, я воспринимаю гештальты, я вижу, как создаются и взаимодействуют ментальные структуры. Я вижу, как думаю, и вижу уравнения, описывающие это мышление, и вижу себя, воспринимающего эти уравнения, и вижу, как уравнения описывают, что их кто-то воспринимает.

  Я знаю, как из этих уравнений возникают мои мысли.

  Вот эти.

  Поначалу я ошеломлен свалившейся на меня информацией, парализован осознанием самого себя. Через несколько часов я научаюсь контролировать этот самоописывающийся поток. Я его не отфильтровал, не отодвинул в фоновый режим. Он соединился с моим мыслительным процессом и используется в процессе моей обычной деятельности. Еще не сразу я научусь извлекать из него пользу без усилий и действенно, как балерина, полностью владеющая своим телом.

  Все то, что я знал о своем разуме теоретически, я сейчас вижу явно и детально. Подводные течения секса, агрессии и самосохранения, измененные условиями воспитания в детстве, сталкиваются друг с другом и иногда маскируются под рациональные мысли. Я узнаю все причины своих настроений, знаю мотивы, лежащие в основе всех моих решений.

  И что можно сделать с этим знанием? Многое из того, что обычно называют «личностью», в моей власти, а высшие уровни моей психики определяют, кто я сейчас. Я могу погрузить свой ум в самые разные ментальные и эмоциональные состояния и при этом осознавать эти состояния и иметь возможность восстановить исходные условия. Я понял механизмы, которые действовали, когда я выполнял сразу две работы, я могу разделить сознание, одновременно почти полностью сосредоточиваясь на двух и более проблемах и полностью их видя в целом, мета-осознавать их все. Что я еще могу?

  Я заново узнаю свое тело, будто вдруг культю инвалида заменили рукой часовщика. Управлять подчиняющимися воле мышцами — это просто, координация у меня нечеловеческая. Навыки, которые обычно вырабатываются после тысяч повторений, я могу запомнить за два-три. Я нашел видео, где сняты руки играющего пианиста, и вскоре мог повторить его движения, даже не имея перед собой клавиатуры. Избирательное сокращение и расслабление мышц увеличивают мою силу и гибкость. Время мышечной реакции — тридцать пять миллисекунд как для сознательных, так и для рефлекторных действий. Изучить акробатику и боевые искусства мне было бы просто.

  Я телесно осознаю функции почек, всасывание питательных веществ, работу желез. Я даже знаю, какую роль играют в моем мозгу нейромедиаторы. Осознание требует более активной мозговой деятельности, чем в любой стрессовой ситуации с резким выделением гормонов надпочечников. Часть моего разума поддерживает условия, которые убили бы обычный ум и тело за несколько минут. Корректируя программы своего разума, я испытываю приливы и отливы всех веществ, что включают мои эмоциональные реакции, подхлестывают внимание или слегка меняют отношение к разным предметам.

  А потом я обращаю взгляд наружу.

  Ослепительная, радостная, ужасающая симметрия окружает меня. Столько заключено теперь в окруживших меня узорах, что вот-вот сама вселенная разрешится в виде картины. Я приближаюсь к окончательному гештальту: контексту, в котором любое знание встает на место и сияет; это мандала, музыка сфер, космос.

  Я ищу просветления не духовного, но рационального. Мне еще надо пройти дорогу к нему, но сейчас она не будет постоянно ускользать из-под пальцев. Имея теперь язык моего разума, я могу точно рассчитать расстояние между мной и этим просветлением — я увидел свою конечную цель.

  Теперь надо спланировать следующие действия. Во-первых, нужно добавить простые усиления к самосохранению, начав с боевых искусств. Я посмотрю несколько состязаний, чтобы изучить возможные атаки, хотя сам буду применять только защитные действия: я могу двигаться достаточно быстро, чтобы избежать самых молниеносных ударов. Это позволит мне защитить себя и разоружить любого уличного хулигана, если на меня нападут. Тем временем мне придется есть обильно, чтобы удовлетворить требования моего мозга по литанию, даже с учетом возросшей эффективности метаболизма. Еще надо будет побрить голову, чтобы улучшить охлаждение мозга при усиленном кровотоке.

  А потом основная цель: расшифровать образы. Для дальнейшего усиления мозга возможны только искусственные усовершенствования. Мне нужна была бы прямая связь «мозг — компьютер», чтобы загружать информацию прямо в разум, но для этого я должен будут создать новые отрасли промышленности. Любые способы цифровых вычислений будут здесь неадекватны; то, что я задумал, потребует наноструктуры на базе нейронных сетей.

  Обрисовав эти основные идеи, я включаю мозг в многопроцессорный режим: одна секция разума разрабатывает математику, моделирующую поведение этой сети, другая создает процесс репликации информации по нейронным путям на молекулярном уровне в самовосстанавливающейся биокерамической среде, третья обдумывает тактику создания нужной мне промышленности. Терять время я не могу: я ввожу в Мир революционную теорию и технику, и все эти отрасли должны начать работу сразу.

  Я выхожу во внешний мир, чтобы снова изучать общество. Язык знаков, передающий эмоции, который я когда-то знал, сменился матрицей взаимосвязанных уравнений. Силовые линии вьются и изгибаются между людьми, предметами, учреждениями, идеями. Люди трагически напоминают марионеток: каждая движется отдельно, но все они связаны сетью, которую предпочитают не видеть.   Они могли бы воспротивиться, но очень мало кто на это идет.

  Сейчас я сижу в баре. За три стула от меня сидит мужчина, знакомый с заведениями такого типа; он оборачивается и замечает пару в темном углу. Мужчина улыбается, жестом подзывает бармена и наклоняется к нему по секрету поговорить об этой паре. Мне не надо слышать, что он говорит.

  Он лжет бармену легко и непринужденно. Это спонтанный лжец, и лжет он не чтобы как-то внести интерес в свою жизнь, но чтобы порадоваться своей способности дурачить людей. Он знает, что бармену все равно, и тот лишь изображает интерес, хотя все же верит.

  Моя восприимчивость к языку жестов людей выросла настолько, что я это все замечаю, не глядя и не слушая: я чую феромоны, которые испускает его кожа. До некоторой степени мои мышцы способны чувствовать напряжение его мышц — быть может, через их электрическое поле. Эти каналы не могут передавать точную информацию, но получаемые мною впечатления дают обильную основу для экстраполяции, они добавляют плетение к паутине.

  Обычные люди могут воспринимать эту информацию подсознательно. Я постараюсь получше на них настроиться; потом, быть может, попробую контролировать выдачу собственной.

  Я выработал у себя способности, напоминающие способы манипулирования чужим разумом, которые предлагают объявления бульварных газет. Способность контролировать эманации тела позволяет мне вызывать у людей в точности желаемую реакцию. С помощью феромонов и напряжения мышц я могу вызвать у человека гнев, страх, сочувствие или сексуальное возбуждение. Вполне достаточно, чтобы завоевывать друзей и оказывать влияние.

  Я могу вызвать в других даже самоподдерживающуюся реакцию. Связывая определенные реакции с чувством удовлетворения, я могу создавать петлю положительной обратной связи, контур усиления: тело человека будет усиливать собственную реакцию. Я воспользуюсь .этим, чтобы повлиять на президентов корпораций и создать необходимые мне отрасли промышленности.

  Я больше не могу видеть снов — в нормальном смысле. У меня нет ничего, что можно было бы назвать подсознанием, и я контролирую все технические функции, выполняемые мозгом, так что работы, выполняемые фазой быстрого сна, стали ненужными. Бывают моменты, когда мое владение собственным разумом ослабевает, но их вряд ли можно Назвать снами. Скорее метагаллюцинациями, и это чистая пытка. В эти периоды я отключаюсь: я вижу, как разум порождает странные видения, но я парализован и не в состоянии реагировать. Я с трудом могу идентифицировать то, что вижу: образы причудливых бесконечных ссылок на себя и изменений, которые даже мне кажутся бессмысленными.

  Мой разум истощает ресурсы мозга. Биологическая структура таких размеров и сложности едва может поддерживать осознающую себя психику. Но самосознание есть также саморегуляция — до некоторой степени. Я даю разуму полный доступ ко всему, что доступно, и удерживаю его от выхода за эти пределы. Однако это трудно: я заперт в бамбуковой клетке, где ни сесть, ни встать. Если я попытаюсь расслабиться или полностью разогнуться — сразу же агония и безумие.

  * * *

  Я галлюцинирую. Я вижу, как мой разум воображает возможные конфигурации, которые он мог бы принять, а потом коллапсирует. Я свидетель собственных иллюзий, видений того, чем может стать мой разум, когда я восприму окончательный гештальт.

  Достигну ли я окончательного самосознания? Смогу ли открыть компоненты, которые, составляют мои собственные ментальные гештальты? Найду ли врожденное знание морали? Я мог бы понять, способен ли разум возникнуть из материи спонтанно, понять, как связано сознание с остальной вселенной. Я мог бы увидеть, как сливаются субъект и объект: центр всего опыта мира.

  Или, быть может, я обнаружил бы, что гештальт разума не может быть создан и требуется вмешательство. Может быть, я увидел бы душу, тот ингредиент сознания, что выше физической сущности. Доказательство существования Бога? Я бы мог увидеть смысл, истинный характер существования.

  Я мог бы достичь просветления. Должно быть, эйфорическое переживание...

  Разум коллапсирует обратно в состояние здравого рассудка. Надо держать себя на более коротком поводке. Когда я контролирую метапрограммный уровень, разум отлично самовосстанавливается: я могу вернуть себя из состояний, похожих на бред или амнезию. Но если я слишком далеко захожу на этом уровне, разум может стать неустойчивой структурой, и тогда я впаду в состояние далеко за пределами обычного безумия. Я запрограммирую разум на запрет выхода за пределы диапазона ре-программирования.

  Эти галлюцинации укрепляют мою решимость создать искусственный мозг. Только имея такую структуру, я смогу действительно воспринять все гештальты, а не мечтать о них. Чтобы достичь просветления, я должен дойти до следующей критической массы — в терминах нейронных аналогов.

  Я открываю глаза: два часа двадцать восемь минут десять секунд с момента, когда я закрыл глаза для отдыха, хотя и не для сна. Я встаю с кровати.

  Запрашиваю на терминал курсы акций, гляжу на экран — и застываю.

  Экран кричит. Он мне говорит, что есть в мире еще один человек с усовершенствованным разумом.

  Пять моих инвестиций принесли убытки — не катастрофические, но достаточно большие, чтобы я их мог предусмотреть по языку жестов брокеров. Я читаю их список по алфавиту, и первые буквы названий корпораций, у которых упали акции, таковы: Г, Е, К, О и Р. Переставить — получается ГРЕКО,

  Кто-то посылает мне весть.

  Где-то есть еще человек, подобный мне. Был, наверное, еще один коматозный пациент, получивший третью инъекцию гормона «К». Он стер себя из базы данных ФСИЛ раньше, чем я полез ее смотреть, и подставил фальшивую запись в файл своего врача, так что никто не заметил. Он тоже украл еще одну ампулу гормона, дав ФСИЛ лишнюю причину закрыть свои файлы, и, неведомый властям, достиг моего уровня.

  Он, наверное, опознал меня по системе инвестиций под моими вымышленными именами. Чтобы это сделать, он должен был уже иметь закритический уровень. Он мог вызвать внезапные и точные изменения, чтобы создать у меня эти убытки и привлечь внимание.

  Я смотрю несколько служб данных, проверяя курс акций. Записи в моем списке верны, то есть мой партнер не стал просто менять значения в моей учетной записи. Он изменил положение с продажами акций пяти не связанных между собой корпораций, чтобы послать слово. И это было сделано демонстративно — я оценил искусство.

  Очевидно, его начали лечить раньше, чем меня, а тогда он ушел дальше моего, но насколько? Я запускаю экстраполяционный расчет его вероятного прогресса, и эту информацию восприму, когда расчет будет готов.

  Решающий вопрос: он враг или друг? Это просто добродушная демонстрация его силы или указание на намерение меня уничтожить? Потерянные суммы для меня умеренные: это показывает его заботу обо мне или о корпорациях, которыми ему пришлось манипулировать? Учитывая все безобидные способы, которыми он мог бы привлечь мое внимание, я вынужден предположить некоторую враждебность.

  В этом случае я подвергаюсь риску — любому, от нового щипка и до смертельного нападения. В качестве предосторожности я немедленно уезжаю. Разумеется, если бы этот человек был явно враждебен, я уже был бы мертв. То, что он послал весть, значит, что он хочет поиграть. Мне надо поставить себя в равные с ним условия: скрыть свое местонахождение, определить, кто он, а потом попытаться связаться с ним.

  Город я выбираю наудачу: Мемфис. Я отключаю экран, одеваюсь, собираю сумку и беру весь аварийный запас наличности.

  * * *

  В гостинице в Мемфисе я начинаю работать с терминалом дейтанет. Прежде всего я маршрутизирую свои действия через несколько фальшивых терминалов: для рутинного полицейского прослеживания мои запросы будут исходить с разных терминалов по всему штату Юта. Военная разведка могла бы проследить их до терминала в Хьюстоне, проследить же до Мемфиса было бы задачей даже для меня. Сигнальная программа в Хьюстоне даст мне знать, если кто-то проследит мой путь туда.

  Сколько следов к своей личности стер мой близнец? Не имея всех файлов ФСИЛ, я начну с файлов курьерских служб разных городов, ища доставку из ФСИЛ в больницы за время исследований гормона «К». Потом проверю все случаи мозговых травм за это время, и будет, с чего начать.

  Если даже какая-то подобная информация осталась, ценность ее невелика. Куда существеннее будет исследовать картину инвестиций — найти следы усиленного разума. Но на это уйдет время.

  Его зовут Рейнольдс. Он из Феникса, и раннее его развитие шло параллельно с моим. Третью инъекцию он получил шесть месяцев и четыре дня тому назад, что дает ему фору в пятнадцать дней. Он не стирал никаких очевидных записей — ждет, чтобы я его нашел. По моей оценке, он пребывает в закритическом состоянии уже двенадцать дней, вдвое дольше меня.

  Теперь я знаю его систему инвестиций, но разыскать Рейнольдса — задача для Геркулеса. Я просматриваю журналы использования терминалов дейтанет в поисках учетных записей, куда он проникал. У меня на терминале высвечиваются двенадцать строк. Я пользуюсь клавиатурами для одной руки и ларингофоном и потому могу работать сразу над тремя запросами. В основном мое тело неподвижно; во избежание усталости я регулирую кровоток до должного уровня, включаю регулярное сокращение и расслабление мышц и удаление молочной кислоты. Воспринимая все видимые данные, изучая мелодию по нотам, я ищу центр дрожания паутины.

  Проходят часы. Мы оба сканируем гигабайты данных, кружа друг возле друга.

  Он в Филадельфии. И ждет моего приезда.

  На заляпанном грязью такси я еду к Рейнольдсу. Судя по тому, к каким базам данных он обращался, Рейнольдс интересовался использованием генной модификации микроорганизмов для переработки токсических отходов, инерциальными ловушками для термоядерной реакции и подсознательным рассеиванием информации в обществе и различных структурах. Он собирается спасти мир, защитить его от него самого. И потому его мнение обо мне неблагоприятно.

  Я не проявил интереса к внешнему миру, не проводил никаких исследований для помощи нормалам. Никто из нас не сможет переубедить другого. Для меня мир не имеет значения по сравнению с моими целями, а он не может допустить, чтобы усиленный разум работал чисто ради собственного интереса. Мои планы по созданию связей «разум — компьютер» отзовутся в мире гигантским эхом, вызвав реакцию правительств или народов, которая помешает его планам. Как гласит пословица, если я не решение, значит, я проблема.

  Если бы мы были членами общества людей с усиленным разумом, природа человеческого взаимодействия имела бы иной порядок. Но в существующем обществе мы неизбежно станем тяжелыми танками, которые последствиями действий нор-малов могут пренебречь. Будь мы даже в двенадцати тысячах миль друг от друга, мы не могли бы друг друга не замечать. Необходимо решение.

  Мы оба обошлись без нескольких раундов игры. Есть тысяча способов, которыми мы могли бы попытаться убить друг друга, — от нанесения нейротоксина на дверную ручку до организации точечного удара с военного спутника. Мы оба могли бы обшаривать физическое пространство и дейтанет в поисках мириадов возможностей и ставить ловушки на пути поиска друг друга. Но ни один из нас ничего такого не сделал, не чувствовал необходимости к этому прибегать. Простая бесконечная регрессия пересмотра и обдумывания отвергла подобные способы. Решающими станут те приготовления, которые мы не можем предсказать.

  Такси останавливается, я расплачиваюсь и иду в дом. Электрический замок отпирается передо мной сам. Я снимаю пальто и поднимаюсь на четыре пролета.

  Дверь в квартиру Рейнольдса уже открыта. Я вхожу в гостиную и слышу гиперускоренную полифонию из цифрового синтезатора. Очевидно, прибор сделан Рейнольдсом: звуки модулированы неслышимо для обычных ушей, и даже я не могу найти в них систему. Выть может, эксперимент с музыкой высокой информационной плотности.

  В комнате большое вращающееся кресло, спинкой ко мне. Рейнольдса не видно, а телесные эманации он снизил до коматозного уровня. Я неявно открываю свое присутствие и то, что я его узнал.

  <Рейнольдс.>

  Ответ:

  <Греко.>

  Медленно и плавно поворачивается кресло. Он улыбается и глушит стоящий .рядом синтезатор. Удовлетворение.

  <Рад познакомиться.>

  Мы для общения используем фрагменты языка тела нормалов — сокращенная версия естественного языка. Каждая фраза занимает десятые доли секунды. Я выражаю сожаление:

  <Очень жаль, что мы должны встречаться как враги.>

  Грустное согласие, потом гипотеза:

  «Совершенно верно. Представь, как могли бы мы переменить мир, действуя в согласии. Два усиленных разума— такая упущенная возможность. >

  Это правда. Совместные действия дали бы куда больше, чем мы можем достичь каждый в отдельности. Любое взаимодействие было бы невероятно плодотворным — какая радость была бы просто вести дискуссию с кем-то, чья быстрота не уступает моей, кто может предложить идею, для меня новую, кто может услышать те же мелодии, что и я. И он желает того-же. Нам обоим больно думать, что один из нас не выйдет из этой комнаты живым.

  Предложение:

  <Что, если нам поделиться друг с другом тем, что мы узнали за эти полгода?>

  Он знает, что я отвечу.

  Мы будем говорить вслух, поскольку язык тела лишен технического словаря. Рейнольдс быстро и спокойно произносит пять слов. Они куда более нагружены смыслом, чем любая строфа стихов: в каждом слове есть логическая зацепка, за которую я могу схватиться, предварительно постигнув полный смысл слова предыдущего. В целом эти слова составляют революционное прозрение в социологии. Рейнольдс языком тела сообщает, что это было среди первого, что он постиг. Я пришел к тому же осознанию, но сформулировал его по-другому. Я немедленно возражаю семью словами, где в четырех собраны различия между моим прозрением и его, а три следующих описывают неочевидные результаты этих различий. Он отвечает.

  Мы продолжаем. Мы как два барда, и каждый побуждает другого добавить следующий куплет, а вместе они составляют эпическую поэму знания. За несколько мгновений мы набираем скорость, перехватывая слова друг друга, но слыша каждый оттенок, и воспринимаем, сопоставляем, отвечаем непрерывно, одновременно, едино.

  Идут минуты. Я многое узнал от него, он от меня. Это восторг — так окунуться в идеи, следствия из которых мне придется обдумывать много дней. Но мы собираем и стратегическую информацию: я оцениваю объем его невысказанных знаний, сравниваю со своим и моделирую его процесс оценки меня. Никуда не девается сознание, чем должно все это кончиться: наш обмен лишь еще сильнее проясняет идеологические различия.

  Рейнольдс не видел той красоты, что видел я, он стоял перед прекрасными озарениями, будучи к ним безразличен. Единственный гештальт, который его вдохновляет, — это тот, который игнорирую я: планетарное сообщество, биосфера. Я влюблен.в красоту, он — в человечество. Каждый из нас чувствует, что другой отвергает великие возможности.

  У него есть неупомянутый план создать глобальную сеть влияния, создать процветание в мире. Ради этого он будет использовать людей, из которых одним даст просто повышенный интеллект, другим — метасамосознание, и немногие из последних будут представлять для него угрозу.

  <3ачем идти на такой риск ради нормалов?>

  <Твое безразличие по отношению к ним было бы оправдано, если бы ты был просветленным и твой мир не пересекался бы с их миром. Но раз ты и я все еще можем воспринимать их дела, мы не можем быть к ним равнодушными. >

  Я в состоянии точно измерить дистанцию между нашими моральными позициями, увидеть напряжение между несовместимыми линиями. Им движет не просто сочувствие или альтруизм, но что-то, включающее оба эти чувства. Я же сосредоточен лишь на понимании возвышенного.

  <А красота, видимая из просветления? Разве она тебя не привлекает? >

  <Ты знаешь, какая структура нужна для поддержания просветленного сознания. У меня нет причин ждать все время, которое понадобится для создания соответствующей промышленности. >

  Он считает интеллект средством, а я — целью в себе. Более высокий интеллект будет ему мало полезен. На его нынешнем уровне он может найти наилучшее решение в области человеческого опыта и далеко вне его. Все, что ему нужно, — достаточное время, чтобы это решение воплотить.

  В дальнейшей дискуссии нет смысла. По взаимному молчаливому согласию мы начинаем.

  Бессмысленно говорить об элементе внезапности, когда мы начинаем атаку: наше сознание не может стать более бдительным от предупреждения. Это не великодушная вежливость, когда мы соглашаемся о начале битвы: это признание неизбежного.

  В моделях друг друга, которые построили мы по опыту взаимодействия, есть пробелы, лакуны: внутреннее психологическое развитие каждого и сделанные нами открытия. От этих мест не излучался отзвук, не тянулись нити к мировой паутине — до этого мгновения.

  Я начинаю.

  И сосредоточенно создаю в нем два контура усиления. Один очень прост: он повышает кровяное давление резко и невероятно высоко. Если его не трогать секунду, давление вырастет до уровня инсульта — где-то 400 на 300 — и капилляры мозга взорвутся.

  Рейнольдс реагирует мгновенно. Хотя по нашему разговору ясно было, что он никогда ни в ком не пытался наводить контуры биоусиления, он сразу понимает, что происходит. И тут же снижает частоту сердцебиения и расширяет все сосуды тела.

  Но истинный мой удар — это другой, куда более тонкий контур усиления. Это оружие, которое я стал разрабатывать, как только начал искать Рейнольдса. Этот контур заставляет нейроны выделять огромные количества антагонистов нейромедиаторов, не давая импульсу проходить через синапсы, останавливая мозговую деятельность. И этот контур я излучаю куда интенсивнее первого.

  В процессе парирования мнимой атаки Рейнольдс испытывает некоторое ослабление сосредоточенности, скрытое эффектом повышенного давления. Мгновение спустя его тело начинает само усиливать этот эффект. Рейнольдс ошеломлен тем, как размываются его мысли. Он ищет механизм и вскоре его находит, но долго удержать не сможет.

  Как только функции его мозга снизятся до уровня нормала, я без труда смогу манипулировать его сознанием. Гипноз заставит его отрыгнуть почти всю информацию, которой владеет его усиленный разум.

  Я проверяю его язык тела, ища признаки снижения интеллекта. Регрессия несомненна.

  И вдруг она останавливается.

  Рейнольдс в равновесии. Я потрясен — он сумел сломать контур усиления. Он отбил самую изощренную атаку, какую я смог придумать.

  Следующим шагом он ликвидирует нанесенные повреждения. Даже начав при сниженных способностях, он исправляет баланс нейромедиаторов. И за несколько секунд восстанавливается полностью.

  Я ведь тоже был для него прозрачен. В нашем разговоре он понял, что я изучал контуры усиления, и разработал превентивные меры так, что я и не заметил. Потом он изучил конкретику моей атаки по мере ее развития и понял, как обратить эти эффекты. Я поражен его проницательностью, его быстротой, его скрытностью.

  Он признает мое искусство.

  <Очень интересная техника, и подходящая, учитывая твой эгоцентризм. Я даже не увидел, когда...>

  Внезапно он выдает иной соматический символ, который я узнаю. Он воспользовался этим символом, когда три дня назад прошел за мной в бакалейной лавке. В проходе было много народу: рядом со мной находились старуха, пыхтящая в респираторе, подросток, перебравший кислоты, одетый в рубашку на жидких кристаллах с психоделическими узорами. Рейнольдс скользнул мимо, сосредоточив разум на стойке с порножурналами. Это наблюдение не сообщило ему ничего о моих контурах усиления, но дало более детальную картину моего разума.

  Такую возможность я предвидел и реформирую свою психику, включая в нее случайные элементы ради непредсказуемости. Уравнения моего разума сейчас имеют мало сходства с обычным моим сознанием, и это подрывает любые предположения, которые мог сделать Рейнольдс, а все его приемы, рассчитанные на конкретную душу, оказываются неэффективными.

  И я выделяю эквивалент улыбки.

  Рейнольдс улыбается в ответ.

  <Ты когда-нибудь думал о...> — и вдруг он излучает лишь молчание. Он собирается что-то сказать, но я не могу предвидеть что. И это произносится как шепотом: <...командах саморазрушения, Греко?>

  При этом его высказывании лакуна в моей реконструкции его сути заполняется и переполняется, и следствия окрашивают все, что я знаю о нем. Он имеет в виду Слово: фразу, которая, будучи произнесена, разрушает разум того, кто слушал. Рейнольдс утверждает, что этот миф — правда, что у каждого разума есть такой встроенный спусковой механизм — есть фраза, которая может сделать человека сумасшедшим, идиотом, кататоником. И он говорит, что знает такое слово для меня.

  Я тут же отключаю все органы чувств, направляя входную информацию от них в изолированный буфер кратковременной памяти. Потом создаю имитатор собственного сознания, чтобы воспринимать этот поток и впитывать его с уменьшенной скоростью. Я, как метапрограммист, уравнения имитации стану отслеживать косвенно, Только когда будет подтверждено, что сенсорная информация безопасна, я ее получу. Если имитатор будет разрушен, мое сознание окажется изолировано от него, и я прослежу шаг за шагом, что привело к краху системы, и пойму, как мне перепрограммировать свою психику.

  Все приготовления я успел сделать, когда Рейнольдс закончил произносить мое имя: следующая его фраза могла быть командой уничтожения. Я теперь воспринимаю входную информацию от органов чувств с задержкой на сто двадцать миллисекунд. Я пересматриваю свой анализ человеческого разума в поисках доказательств его предположения.

  А тем временем отвечаю легко и небрежно:

  <Давай свой коронный выстрел.>

  <Не бойся, он у меня не на кончике языка.>

  Мой поиск что-то дает. Я ругаюсь про себя: есть очень хитро скрытый черный ход в конструкции психики, который я не заметил, потому что не искал. Мое оружие било рождено интроспекцией, а он придумал такое, которое мог создать только манипулятор.

  Рейнольдс знает, что я построил оборону. Не рассчитана ли его спусковая команда на ее обход? Я продолжаю изучать природу действия спусковой команды.

  <Чего ты ждешь?>

  Он уверен, что это дополнительное время не даст мне возможности построить эффективную оборону.

  <Угадай.>

  Какое самодовольство! Неужели он действительно так легко может со мной играть?

  Я прихожу к теоретическому описанию действия спусковой команды на нормала. Есть общая команда, которая может сделать из любого докритического разума tabula rasa[4], но для усиленного разума требуется настройка, размеры которой трудно определить. Стирание имеет выраженные симптомы, о которых может предупредить меня имитатор, но это симптомы процесса, вычисляемого мной. По определению команда разрушения есть то конкретное уравнение, которое превосходит мою способность к воображению. И не сколлапсирует ли мой метапрограммист, диагностируя состояние имитатора?

  <Ты использовал эту команду разрушения на нормалах?>

  Я начинаю подсчитывать, что нужно для выработки команды уничтожения на заказ.

  «Однажды поэкспериментировал с одним наркоторговцем. Потом скрыл следы ударом в висок. >

  Становится очевидным, что создание такой команды — колоссальная задача. Для нее требуется тончайшее знание моего разума. Я экстраполирую, что он может обо мне знать. Кажется, этого недостаточно, учитывая мое перепрограммирование, но у него может быть техника наблюдения, мне неизвестная. Я остро осознаю, какую фору он получил, изучая внешний мир.

  <Тебе придется делать это много раз.>

  Его сожаление очевидно. Его план не может быть реализован без еще многих смертей: нормальных людей — по стратегической необходимости, и усиленных его помощников, которые поддадутся соблазну возвышения. Отдав эту команду, Рейнольдс, быть может, перепрограммирует их — и меня — как узких специалистов, сосредоточенных в своей области, с ограниченным метапрограммированием. Такие смерти — необходимые затраты в его плане.

  <Я не утверждаю, что я святой. >

  Всего лишь спаситель.

  Нормалы могли бы назвать его тираном, ошибочно принимая за одного из своих, и они бы не поверили собственному суждению. Они бы не могли постичь, что Рейнольдс равен своей задаче. Его решение оптимально в их делах, а их понятия жадности и честолюбия к усиленному разуму не применимы.

  Актерским жестом он поднимает руку, вытянув указательный палец, будто чтобы подчеркнуть свое высказывание. У меня недостаточно информации, чтобы создать его команду уничтожения, так что я могу только защищаться. Если я выживу после этой атаки, я, быть может, получу время атаковать сам.

  Он с поднятым пальцем произносит:

— Понимай.

  Сначала я не понимаю. А потом, к ужасу своему, — понимаю.

  Он не создал команду для произнесения, это совсем не сенсорный спусковой механизм. Это выключатель в памяти: команда запускает цепь восприятий, индивидуально безвредных, которые он вложил в мой мозг как адские машины. Ментальные структуры, возникшие в результате этих записей в память, теперь разрешаются орнаментом, формируя гештальт, который определяет растворение меня. Я сам проинтуичил Слово.

  Тут же разум мой запускается как никогда быстро. Против моей воли летальное осознание навязывает себя мне. Я пытаюсь затормозить ассоциации, но эти воспоминания не подавить. Процесс идет неумолимо, как следствие моего сознания, и я, как человек, падающий с высоты, могу только наблюдать.

  Идут миллисекунды. Моя смерть происходит у меня на глазах.

  Образ бакалейной лавки, проходящего мимо Рейнольдса.

  Психоделическая рубаха на мальчишке. Рейнольдс запрограммированными образами внедрил в меня внушение, чтобы моя «случайным образом» перепрограммированная психика осталась восприимчивой. Еще тогда.

  Времени нет. Единственное, что я могу, — перепрограммировать себя случайно сейчас, в бешеном темпе. Акт отчаяния, может быть, ведущий к увечью.

  Странные модулированные звуки, которые я услышал, войдя к Рейнольдсу.

  Я воспринял роковые наития раньше, чем поставил какую-либо оборону.

  Я разрываю свою психику на части, но заключения становятся яснее, разрешение острее.

  Я сам, строящий имитатор.

  Создание этой оборонительной структуры придало мне восприимчивость, нужную для распознания этого гештальта.

  Я уступаю его превосходящей изобретательности. Она очень пригодится ему в его предприятии.

  Прагматизм служит спасителям куда лучше эстетизма.

  Интересно, что он будет делать после того, как спасет мир?

  Я воспринимаю Слово и средства, которыми оно действует, и потому я растворяюсь.

Примечание автора

Это самый старый рассказ в этой книге, и он мог бы вообще никогда не появиться в печати, если бы не Спайдер Робинсон, один из моих инструкторов в «Кларионе». Рассказ набрал целую пачку отказов, когда я рассылал его впервые, но Спайдер меня подвигнул послать его снова, когда у меня в резюме уже значился «Кларион». Я кое-что переделал и отослал его, и на этот раз реакция была куда благожелательнее.

    Зародышем истории послужило небрежное замечание, сделанное моим соседом по комнате в колледже: он тогда читал «Тошноту» Сартра, где главный герой во всем, что видит вокруг, находит только бессмыслицу. И мой сосед поинтересовался: каково это было бы — во всем находить смысл и порядок? Меня это навело на мысль о повышенном восприятии, что предполагало сверхинтеллект. Я стал думать о том, в какой момент количественные изменения — улучшенная память, более быстрое распознавание образа — дают качественную разницу, совершенно новую форму познания.

    И еще я думал о возможности понять, как на самом деле работает наш разум. Некоторые люди уверены, что нам наш разум понять невозможно — они приводят аналогии вроде «никто не может увидеть собственное лицо своими глазами». Меня эти аналогии никогда не убеждали. Может оказаться, что мы действительно не можем понять собственный разум (при определенных значениях слов «понять» и «разум»), но, чтобы я с этим согласился, понадобятся аргументы куда более убедительные.

Примечания

1

Позитронно-эмиссионная томография. — Примеч. пер. 

2

из ничего (лат.).

3

Да будет слово (лат.).

4

чистая доска (лат.).

Тед Чан

72 БУКВЫ

Ted Chiang

«Seventy-Two Letters»

2000

Перевод с английского:

А. Новиков

В детстве любимой игрушкой Роберта была простая глиняная кукла, которая умела ходить, да и только. Пока родители развлекали в саду гостей, обсуждая коронацию Виктории или чартистские реформы, Роберт бродил следом за куклой по коридорам семейного дома, разворачивая ее на поворотах. Кукла не понимала никаких команд и ни на что не реагировала: упершись в стенку, глиняная фигурка продолжала тупо маршировать, пока ее руки и ноги не превращались в бесформенные комки (иногда Роберт развлекался этим). Когда руки куклы полностью теряли форму, он поднимал игрушку и вынимал из нее имя, останавливая движение. Затем сплющивал тельце в гладкий комок, раскатывал его на доске и лепил новую фигурку, делая одну из ног или кривой, или длиннее другой. Потом вставлял в нее имя, и куколка тут же падала и описывала небольшие круги, отталкиваясь разными ногами.

Мальчику нравилось вовсе не лепить новые фигурки, а находить пределы действия оживляющего имени. Ему было интересно проверять, какие изменения еще можно внести в ее тельце, прежде чем имя переставало действовать. Для экономии времени он почти не заботился о внешности фигурки, детализируя ее ровно настолько, чтобы вновь испытать имя.

Другая кукла ходила на четырех ногах. У нее было красивое тело фарфоровой лошадки, изготовленное с мельчайшими подробностями, но Роберта гораздо больше занимали эксперименты с ее именем. Это имя подчинялось командам «вперед» и «стоп», позволяло обходить препятствия, и Роберт пытался вставлять его в другие самодельные тела. К его разочарованию, имя имело более четкую привязку к форме тела, и мальчику так и не удалось слепить глиняную фигурку, которую оно смогло бы оживить. Он делал ноги отдельно, прикрепляя их потом к туловищу, но так и не сумел добиться бесшовного соединения - имя не распознавало тело как единое целое.

Роберт исследовал и сами имена, делая наугад простые замены и пытаясь определить, где же разница между «двуногостью» и «четвероногостью» и какие буквы заставляют тело выполнять простые команды. Но имена для разных игрушек выглядели тоже разными: на каждом клочке пергамента были написаны семьдесят две крошечные буквы еврейского алфавита - двенадцать рядов по шесть, - и, насколько он мог судить, совершенно бессистемно.

***

Роберт Стрэттон и другие четвероклассники не сводили глаз с мастера Тревельяна, расхаживающего между рядов парт.

– Лэнгдейл, что есть доктрина имен?

– Все предметы суть отражения бога, и… гм-м… все…

– Избавь нас от своего бормотания. Торберн, а ты можешь поведать нам, что есть доктрина имен?

– Поскольку все предметы суть отражения бога, то и все имена - отражения божественного имени.

– И что есть истинное имя объекта?

– Это имя, которое отражает божественное имя таким же образом, каким объект отражает бога.

– И что есть действие истинного имени?

– Наделение объекта отражением божественной силы.

– Правильно. Хэлливелл, что есть доктрина сигнатур?

Урок натуральной философии продолжался до полудня, а в субботу занятия заканчивались в час. Мастер Тревельян отпустил класс, и ученики Челтенхемской школы разошлись.

Забежав на минутку в спальню, Роберт помчался к школьным воротам, где ждал его друг Лайонелл.

– Значит, успех? И я все увижу сегодня? - спросил Роберт.

– Я ведь сказал, что сегодня.

– Тогда пошли.

И парочка направилась к дому Лайонелла в полутора милях от школы.

Во время первого года учебы в Челтенхеме Рсюерт почти не общался с Лайонеллом - тот был одним из «дневных» учеников, а Роберт, как и остальные «пансионатские», относился к ним с подозрительностью. Но во время каникул Роберт совершенно случайно наткнулся на него в Британском музее. Роберт любил музей: хрупкие мумии и огромные саркофаги, чучело велоцераптора и заспиртованная русалка, стена, ощетинившаяся слоновьими клыками, рогами лосей и единорогов. В тот день он стоял у витрины с элементалями и читал карточку, поясняющую, почему здесь нет саламандры, и неожиданно заметил стоящего рядом Лайонелла - тот разглядывал ундину в стеклянной банке. Завязался разговор. Выяснилось, что оба интересуются наукой, и мальчики быстро стали друзьями.

Шагая по дороге, они игрались камешком. Лайонелл отфутболил камешек Роберту и рассмеялся, когда тот проскочил у приятеля между ногами.

– Мне сегодня страсть как хотелось смыться из школы, - сказал он. - Еще одна доктрина, и меня стошнит.

– И почему эту тягомотину называют натуральной философией? - поддакнул Роберт. - Взяли бы да признали, что это очередной урок теологии.

Оба недавно купили «Справочник по номинации для мальчиков», где вычитали, что номинаторы уже давно не употребляют термины вроде «божественное имя». Современные мыслители утверждали, что кроме физической вселенной имеется еще и лексическая, а слияние объекта с совместимым именем приводит к реализации скрытого потенциала обоих. Для данного объекта нет единственного «истинного имени»: в зависимости от своей точной формы тело может быть совместимо с несколькими эонимами [Эон (греч. - век, эпоха) - отрезок времени, в течение которого образовалась эонотека, т.е. наиболее крупное подразделение стратиграфической школы, включающее несколько эр.], и наоборот - простое имя может выдержать даже значительные изменения формы тела, что продемонстрировали детские эксперименты Роберта с глиняной куклой.

Добравшись до дома Лайонелла, они пообещали кухарке, что вскоре придут обедать, и направились в сад за домом. Лайонелл превратил сарайчик, где садовник хранил инструменты, в личную лабораторию. Обычно Роберт приходил сюда регулярно, но недавно Лайонелл начал эксперимент, который держал в секрете, и лишь сейчас решил, что готов продемонстрировать результат. Лайонелл вошел первым, попросив Роберта подождать снаружи, и вскоре впустил его в сарайчик.

Вдоль всех стен тянулись длинные полки, уставленные флакончиками, закупоренными бутылями из зеленого стекла и различными образцами камней и минералов. Почти все свободное пространство в центре занимал стол, испещренный пятнами и следами ожогов; сейчас на нем стоял аппарат для последнего эксперимента Лайонелла - закрепленная в штативе реторта, наполовину погруженная в таз с водой. Таз, в свою очередь, стоял на треноге и подогревался снизу масляной лампой. Температура воды в тазу измерялась ртутным термометром.

– Взгляни, - предложил Лайонелл.

Роберт наклонился, разглядывая содержимое реторты. На первый взгляд, казалось, что внутри нет ничего, кроме пены, словно перелитой в реторту из кружки с пивом. Однако, приглядевшись, Роберт понял: то, что он принял за пузырьки пены, на самом деле представляет собой ячейки поблескивающей сетки. Пена состояла из гомункулусов - крошечных зародышей, которые содержатся в сперме. Каждое тельце было прозрачным, но вместе их круглые головки и ниточки-конечности образовывали бледную и плотную пену.

– Ты что, брызнул туда и подогревал в тазике? - спросил он. Лайонелл обиделся и дал ему тычка под ребра. Роберт засмеялся и примиряюще поднял руки. - Нет, если честно, то это - чудо! Как ты сумел проделать такое?

– Тут все дело в балансировке, - пояснил польщенный Лайонелл. - Конечно, нужно поддерживать правильную температуру, но если хочешь, чтобы они росли, необходимо подливать правильную смесь питательных веществ. Если смесь будет слишком разбавленной, они начнут голодать. А если слишком густой, станут чересчур шустрыми и начнут драться.

– Врешь!

– Нет, честно. Книжки почитай, если не веришь. Именно драки между сперматозоидами - причина рождения уродов. Если до яйца добирается искалеченный зародыш, то ребенок рождается калекой.

– А я думал, уроды рождаются, если мать была чем-то напугана во время беременности.

Роберт с превеликим трудом различал мельчайшие шевеления отдельных зародышей. Он только сейчас разглядел, что в результате их коллективного движения пена очень медленно перемешивается.

– Это причина лишь некоторых видов уродств. Например, когда ребенок рождается весь волосатый или покрытый пятнами. А вот если у младенца нет руки или ноги, или они покалечены, то это как раз и означает, что зародыши дрались. Вот почему питательный бульон нельзя делать слишком густым, особенно если им некуда деваться из сосуда - они становятся слишком буйными.

– И долго ты еще сможешь поддерживать их рост?

– Наверное, уже не очень долго. Трудно держать их живыми, если они не добрались до яйца. Я читал, что во Франции одного зародыша ухитрились вырастить до размера кулака, но у них, понятно, было другое оборудование. А я только хотел проверить, получится ли у меня хоть что-нибудь.

Роберт смотрел на пену и вспоминал доктрину преформации [Учение о наличии в половых клетках материальных структур, определяющих будущий организм. Автором толкуется иначе, чем принято в нашей альтернативной вселенной.], которую мастер Тревельян заставил их выучить наизусть: все живые существа были созданы давным-давно и одновременно, а те, что рождаются сейчас, есть лишь увеличение доселе невидимого. Хотя все рожденные кажутся новыми существами, их гомункулусам на самом деле множество лет, ибо на протяжении всей человеческой истории они переходили от одного поколения предков к другому, дожидаясь своей очереди родиться.

Фактически, ждали не только они - Роберт и сам, наверное, ждал до своего рождения. Если бы подобный эксперимент провел его отец, то крошечные фигурки, увиденные Робертом в реторте, оказались бы его нерожденными братьями и сестрами. Он знал, что зародыши неразумны, пока не доберутся до яйца, но задумался: о чем бы они грезили, если бы обладали разумом? Он представил ощущение собственного тела, все кости и органы у которого мягкие и прозрачные, как желатин, и как оно хватается за мириады своих двойников. Каково было бы ему смотреть сквозь прозрачные ресницы и понимать, что та далекая гора - это человек, да еще сознавать, что он - твой брат? Да еще знать при этом, что и он сможет стать таким же громадным, как этот колосс, если только доберется до яйца?.. Так и что ж в том удивительного, что они дерутся!

***

Изучение принципов номинации Роберт Стрэттон продолжил в Кембридже, в Тринити-колледже. Там он изучал каббалистические тексты, написанные столетия назад, когда номинаторов еще называли баалей шем, а автоматы - големами. Тексты, заложившие фундамент науки об именах: «Сефер йезира», «Содей разайя» Елеазара Уормского и «Хайей ха-олам ха-ба» Абулафия. Затем он штудировал алхимические трактаты, придавшие методам манипуляций с алфавитом более широкий философский и математический контекст: «Ars magna» Луллия, «De occulta Philosophia» Агриппы, «Monas Hieroglyphica» Джона Ди.

Он узнал, что каждое имя есть комбинация нескольких эпитетов, причем каждый из них обозначает специфическую особенность или способность. Эпитеты создаются путем сочетания всех слов, описывающих желаемую особенность - однокоренных и этимонов [Первоначальная форма слова, его исходный вид] - из живых и уже мертвых языков. Выборочно замещая и перемещая буквы, можно выделить из этих слов их общую сущность, которая и будет определять эту особенность. В некоторых случаях эпитеты можно использовать как базы для триангуляции [Метод определения положения геодезических пунктов с помощью систем смежно расположенных треугольников. В повести автор использует термины мл естественных наук для объяснения лингвистических процессов в своем параллельном мире.], позволяющей создавать производные эпитеты для особенностей, не описанных в любом из языков. Весь процесс опирается на интуицию не меньше, чем на формулы; а умение подбирать наилучшие перемещения букв есть талант, которому научить невозможно.

Он изучал современные методики номинальной интеграции и факторизации. Первая - средство, с помощью которого набор эпитетов преобразуется во внешне случайную цепочку букв, составляющую имя, а вторая - средство разложения имени на составляющие его определения. Не каждый метод интеграции имел соответствующую технику факторизации: мощное имя могло после рефакторизации превратиться в набор эпитетов, отличающихся от тех, из которых оно было создано, но такие эпитеты как раз по этой причине часто оказывались полезными. Некоторые имена сопротивлялись рефакторизации, и номинаторы упорно стремились разрабатывать новые методики проникновения в их секреты.

Ныне система номинации переживала нечто вроде революционного взрыва. Давно были известны два класса имен: для оживления тел и для создания амулетов. Амулеты здоровья носили для защиты от ран и болезней, другие, к примеру, делали здания более устойчивыми к пожарам или оберегали корабли во время странствий. Однако в последнее время различия между этими категориями имен стали менее четкими, что привело к поразительным результатам.

Зарождающаяся наука термодинамика, установившая факт взаимопревращаемости теплоты и работы, недавно объяснила, каким образом автоматы черпают свою движущую силу - они поглощают теплоту из окружающей среды. Воспользовавшись этим усовершенствованным пониманием природы теплоты, некий номинмейстер из Берлина разработал новый класс амулетов, позволяющий телу поглощать тепло в одном месте, а выделять его в другом. Холодильные устройства, использующие подобные амулеты, оказались проще и эффективнее тех, где применялось испарение летучих жидкостей, и получили широкое коммерческое применение. Сходным образом амулеты обеспечили и усовершенствование автоматов: номинатор из Эдинбурга создал амулеты, охраняющие предметы от их обычной привычки пропадать в самый нужный момент, и это позволило ему запатентовать новый класс домашних автоматов, умеющих возвращать предметы на место.

После окончания колледжа Стрэттон поселился в Лондоне и стал работать номинатором на мануфактуре Кода, одном из ведущих производителей автоматов в Англии.

***

Сопровождаемый своим гипсовым автоматом последней модели, Стрэттон вошел в здание фабрики - огромное кирпичное строение с застекленными окнами на потолке. Половина здания была отведена под обработку металла, а вторая - керамики. В каждой из секций извилистые дорожки соединяли различные помещения, которые предназначались для очередной стадии превращения сырья в готовый автомат. Стрэттон со своим автоматом вошли в керамический цех.

Они двигались вдоль рядов низких чанов, где смешивалась глина. В разных чанах хранились различные сорта глины - от обычной красной до тончайшего белого каолина. Чаны напоминали огромные кружки, налитые до краев жидким шоколадом или густыми сливками; лишь сильный минеральный запах нарушал иллюзию. Перемешивающие глину лопасти соединялись системой шестерен с ведущим валом, который помещался под самым потолком и тянулся вдоль всего помещения. Цех замыкал автоматический двигатель - чугунный великан, без устали вращающий рукоятку ведущего вала. Проходя мимо него, Стрэттон отметил легкую прохладу - двигатель поглощал из воздуха теплоту.

В соседнем помещении готовили формы для отливок. Снежно-белые оболочки - зеркальные контуры всевозможных автоматов - стопками лежали вдоль стен. В центре комнаты в одиночку и парами трудились подмастерья-скульпторы в передниках, обрабатывая коконы, в которых отливали автоматы.

Ближайший к нему скульптор собирал литейную форму для паттера - четвероногого автомата с широкой головой, применяемого в шахтах для толкания вагонеток с рудой. Юноша оторвался от работы.

– Вы кого-нибудь ищете, сэр? - спросил он.

– Я договорился здесь о встрече с мастером Уиллоуби, - ответил Стрэттон.

– Извините, не догадался. Он наверняка скоро придет.

Подмастерье вернулся к работе. Гарольд Уиллоуби был мастером-скульптором третьего класса, и Стрэттон брал у него консультации по разработке многоразовых форм для отливки своих автоматов.

Стрэттон неторопливо прохаживался по мастерской. Его автомат стоял неподвижно, готовый выполнить команду хозяина.

Уиллоуби вошел через дверь, ведущую в соседний, литейный цех; его лицо раскраснелось от жары.

– Извините за опоздание, мистер Стрэттон. Мы уже несколько недель работаем над большой бронзовой фигурой, и сегодня как раз день отливки. А в такое время нельзя оставлять ребят без присмотра.

– Прекрасно понимаю, - согласился Стрэттон.

Не теряя времени, Уиллоуби подошел к новому автомату.

– Так вы над этим работали с Муром все эти месяцы? Стрэттон кивнул:

– Парень хорошо потрудился, - ответил он, упомянув скульптора, помогавшего ему в работе над этим проектом. Мур изготовил множество тел - варианты одной базовой темы, - накладывая модельную глину на арматуру и делая на их основе гипсовые отливки, на которых Стрэттон испытывал имена.

Уиллоуби осмотрел тело автомата.

– Хорошая проработка деталей. Выглядит неплохо… погодите-ка… - Он указал на руки автомата. В отличие от традиционной руки-лопатки, на которой пальцы лишь обозначались бороздками, этот имел полностью сформированные пальцы. - Только не говорите, что он способен шевелить пальцами!

– Совершенно верно.

– Докажите, - предложил Уиллоуби, не скрывая скептицизма.

– Сожми, - приказал Стрэттон автомату. Тот вытянул перед собой руки, поочередно сжал и распрямил каждую пару пальцев и вновь опустил руки по бокам.

– Поздравляю, мистер Стрэттон, - сказал скульптор и присел, внимательно разглядывая пальцы автомата. - Чтобы выполнять команды имени, пальцам необходимо сгибаться в каждом суставе?

– Правильно. Сможете разработать литейную форму для такой руки?

Уиллоуби несколько раз прищелкнул языком:

– Хитрая задачка… Возможно, придется использовать одноразовую форму для каждой отливки. Но даже если форма будет разборная, то для керамики она получится очень дорогой.

– Думаю, затраты окупятся. Позвольте продемонстрировать. - Стрэттон обратился к автомату: - Отлей тело. Используй вон ту форму.

Автомат мелкими шажками подошел к ближайшей стене и взял детали указанной Стрэттоном формы для отливки маленького фарфорового посыльного. Несколько подмастерьев бросили работу и принялись наблюдать, как автомат переносит детали к рабочему столу. Там он собрал различные секции воедино и крепко связал их бечевкой. Скульпторы с откровенным изумлением смотрели на то, как работают пальцы автомата, завязывая концы бечевки узлами. Затем тот поставил собранную форму вертикально и направился к емкости с глиняным раствором для отливок.

– Достаточно, - сказал Уиллоуби. Автомат прекратил работу и принял позу ожидания. Осмотрев форму, Уиллоуби спросил: - Вы сами его тренировали?

– Да. Я надеялся, что Мур научит его делать отливки из металла.

– А у вас есть имена, обучающие другим работам?

– Пока нет. Однако полагаю, что существует целый класс сходных имен - по одному для каждого вида работы, требующей десяти пальцев.

– В самом деле? - Уиллоуби заметил, что на них смотрят другие скульпторы, и гаркнул: - Если вам нечем заняться, то я вас завалю работой! - Подмастерья проворно разошлись по рабочим местам, а Уиллоуби повернулся к Стрэттону: - Давайте пройдем в ваш кабинет и поговорим.

– Хорошо.

Стрэттон велел автомату следовать за ним.

Сначала они вошли в мастерскую Стрэттона, расположенную позади кабинета Уиллоуби. Закрыв за собой дверь, Роберт спросил:

– У вас есть возражения против моих автоматов?

Уиллоуби взглянул на пару глиняных рук, закрепленных на рабочем столе. На стене за столом висело несколько чертежей, изображающих руки в различных положениях.

– Вы проделали достойную восхищения работу. Однако я озабочен тем, что вы обучили автомат выполнять работу скульптора.

– Если вас тревожит мысль, будто я пытаюсь заменить скульпторов, то ваша тревога безосновательна. У меня иная цель.

– Рад слышать. Тогда почему же вы выбрали скульптуру?

– Просто это первый шаг на довольно извилистом пути. Стоимость производства автоматических двигателей должна снизиться настолько, чтобы они стали по карману большинству семей.

– Помилуйте, да на что семье двигатель? - изумился Уиллоуби.

– Например, чтобы приводить в действие ткацкий станок.

– Куда это вы клоните?

– А вы видели детей, работающих на текстильной фабрике? Они трудятся до изнеможения, их легкие полны хлопковой пыли, они настолько истощены и ослаблены, что многие умирают, так и не повзрослев. Дешевизна ткани оплачивается здоровьем рабочих… Ткачам жилось намного лучше, когда они работали в деревнях на ручных станках.

– Но ведь именно механические станки выгнали ткачей из деревень! Как же они вернут их обратно?

Стрэттон еще ни с кем не говорил об этом и с радостью воспользовался возможностью объяснить свою идею:

– Стоимость автоматических двигателей всегда была высокой, и поэтому сейчас у нас есть фабрики, где десятки станков приводятся в действие огромным, подогреваемым углем Голиафом. Зато автоматы вроде моего смогут отливать двигатели очень дешево. Если небольшой автоматический двигатель, способный приводить в действие один-два станка, станет по карману ткачу и его семье, то они смогут работать дома, как это было прежде. Люди перестанут губить здоровье в ужасных условиях фабрики.

– Вы забыли о стоимости самого ткацкого станка, - мягко, словно высмеивая, возразил Уиллоуби. - Механические станки гораздо дороже старинных, ручных.

– Мои автоматы смогут помочь в производстве литых деталей, что снизит стоимость механических станков и других машин. Да, это не панацея, однако я убежден, что дешевые двигатели дают индивидуальным ремесленникам шанс на лучшую жизнь.

– Ваше стремление к народному счастью делает вам честь… Однако позвольте напомнить, что есть и более простые лекарства против упомянутых вами социальных болезней - сокращение рабочего дня, улучшение условий труда. И совершенно не обязательно реформировать всю нашу систему производства.

– По-моему, то, что я предлагаю, точнее назвать реставрацией, чем реформацией.

Теперь Уиллоуби заговорил раздраженно:

– Все эти разговоры о возвращении к семейной экономике хороши и прекрасны, но что станет с моими скульпторами? Несмотря на все благие намерения, ваши автоматы оставят их без работы. А ведь за плечами у каждого из них годы учебы и практики. Как они прокормят свои семьи?

Его тон застал Стрэттона врасплох.

– Вы переоцениваете мое мастерство номинатора, - заявил он, пытаясь сгладить напряженность. - Способности к обучению у этих автоматов чрезвычайно ограничены. Они умеют лишь манипулировать литейными формами, но никогда не смогут их изготовлять. Истинную работу скульптора смогут выполнять только скульпторы. Как раз перед нашей встречей вы давали подмастерьям указания по изготовлению большой бронзовой отливки, автоматы же никогда не смогут работать вместе настолько согласованно. Их участь - чисто рутинная работа.

– А каких скульпторов мы в конце концов получим, если все годы ученичества они будут лишь наблюдать, как за них работают автоматы? Я не позволю свести столь почтенную профессию к управлению марионетками!

– Этого не будет, - возразил Стрэттон, теперь и сам начиная раздражаться. - Подумайте над тем, что вы только что сказали: статус вашей профессии, который вы желаете сохранить, это и есть именно то, от чего ткачей вынудили отказаться. Полагаю, такие автоматы помогут восстановить достоинства и других профессий, причем почти не затронув вашу.

Однако Уиллоуби, казалось, не услышал его слов:

– Автоматы начнут изготовлять автоматы! Такой намек не просто оскорбителен, это воистину катастрофа!.. Помните сказку, где ручки от метел стали носить ведра с водой и взбесились?

– Абсурдное сравнение! Автоматы настолько далеки от возможности воспроизводить себя без участия человека, что мне даже непонятно, с какого места следует выслушивать возражения. Скорее дрессированный медведь начнет выступать в лондонском балете!

– Если вы попробуете создать автомат, который сумеет танцевать в балете, я вам охотно помогу. Однако вам не следует продолжать работу над автоматами, с пальцами.

– Извините, сэр, но я не обязан подчиняться вашим решениям.

– Тогда вы очень скоро узнаете, как тяжело работать без сотрудничества со скульпторами. Отныне я запрещаю подмастерьям помогать вам в этом проекте.

– Ваше решение совершенно незаконно, - пробормотал ошеломленный Стрэттон.

– Зато логично.

– В таком случае я стану работать со скульпторами на другой мануфактуре!

Уиллоуби нахмурился:

– Я вхожу в состав руководства Братства скульпторов. Думаю, я сумею убедить их.

Стрэттон почувствовал, как от возмущения у него запылали щеки:

– Хватит меня запугивать! Поступайте как угодно, но не в ваших силах помешать мне довести дело до конца.

– Полагаю, наша дискуссия завершена. - Уиллоуби подошел к двери. - Всего хорошего, мистер Стрэттон.

– И вам всего хорошего, - бросил через плечо Стрэттон.

***

На следующий день Стрэттон совершал обычную полуденную прогулку по району Лэмбет, где располагались мануфактуры Кода. Пройдя несколько кварталов, он задержался на местном рынке. Иногда среди корзин с извивающимися угрями и разложенными на одеялах дешевыми часами попадались автоматические куклы, а Стрэттон с детства сохранил к ним привязанность и с любопытством изучал новейшие модели. Сегодня он заметил новую пару кукол-боксеров, разрисованных под путешественника и дикаря. Пока он их разглядывал, уличные торговцы неподалеку от Роберта вступили в схватку за внимание шмыгающего носом прохожего.

– Как вижу, амулет здоровья вас подвел, сэр, - заметил мужчина, столик перед которым был заставлен маленькими квадратными жестяночками. - И вылечить вас сможет только целительная сила магнетизма, сконцентрированная в поляризующих таблетках доктора Седжвика!

– Чушь! - возразила стоящая рядом старуха. - Вам нужна настойка мандрака, испытанная и надежная! - Она протянула пузырек с прозрачной жидкостью. - Мандрак и остыть не успел, когда готовили этот экстракт! Ничего сильнее вам не найти.

Не увидев больше новых кукол, Стрэттон ушел с рынка и зашагал дальше, вернувшись мыслями к тому, что сказал накануне Уиллоуби. Лишившись сотрудничества Братства скульпторов, он будет вынужден нанимать независимых мастеров. Ему еще не доводилось работать с индивидуалами и придется навести кое-какие справки: обычно такие скульпторы отливали лишь тела, которые будут использованы вместе с именами, ставшими общественной собственностью после окончания срока действия патента, однако для некоторых индивидуалов независимость от профсоюзов служила лишь маскировкой для патентного пиратства, поэтому любая связь с ними может навсегда запятнать репутацию молодого номинатора.

– Мистер Стрэттон!..

Роберт обернулся. Перед ним стоял невысокий, жилистый, скромно одетый мужчина.

– Да?.. Мы знакомы?

– Нет, сэр. Меня зовут Дэвис. Я служу у лорда Филдхарста. - Он протянул Стрэттону карточку с гербом Филдхарстов.

Эдвард Мэйтлент, третий граф Филдхарст, известный зоолог и сравнительный анатом, был президентом Королевского научного общества. Стрэттону доводилось слышать его выступления на сессиях Общества, но их никогда не представляли друг другу.

– Чем могу служить?

– Лорд Филдхарст хотел бы поговорить с вами в любое удобное для вас время. Это относительно вашей недавней работы.

Стрэттон удивился - откуда графу известно о его работе?

– А почему вы не зашли ко мне в офис?

– В подобных делах лорд Филдхарст не желает огласки. - Стрэттон приподнял брови, но Дэвис ничего пояснять не стал. - Вы свободны сегодня вечером?

Приглашение было необычным, но тем не менее почетным.

– Попробую освободиться. Сообщите лорду Филдхарсту, что я буду счастлив с ним встретиться.

– В восемь вечера возле вашего дома будет ждать карета. - Дэвис коснулся шляпы и ушел.

В обещанный час Дэвис приехал за ним в карете. То был роскошный самобеглый экипаж, отделанный изнутри лакированным красным деревом, полированной бронзой и бархатом. Ее движитель также оказался дорогим - отлитый из бронзы конь, не требующий кучера при езде по знакомым маршрутам.

В дороге Дэвис вежливо отказался отвечать на любые вопросы. Он явно не был ни слугой, ни секретарем, и Стрэттон никак не мог понять, что же он делает у графа. Экипаж выехал за пределы Лондона и покатил по сельским дорогам, пока не прибыл в Дэррингтон-холл, одну из фамильных резиденций Филдхарстов.

Дэвис провел Стрэттона через прихожую и пригласил пройти в элегантный кабинет, после чего закрыл за ним дверь.

За столом в кабинете сидел широкоплечий мужчина в шелковом сюртуке и галстуке, его широкие щеки, изрезанные глубокими морщинами, были окаймлены густыми седыми бакенбардами.

– Лорд Филдхарст, ваше приглашение - это честь для меня, - сказал Стрэттон.

– Рад встретиться с вами, мистер Стрэттон. Я наслышан о некой замечательной работе, которую вы недавно завершили.

– Вы весьма любезны. Я и не подозревал, что моя работа обрела известность.

– Я стараюсь быть в курсе подобных новостей. Скажите, пожалуйста, что побудило вас заняться подобными автоматами?

Стрэттон объяснил свои замыслы производства дешевых двигателей. Филдхарст слушал с интересом, периодически вставляя уместные замечания.

– Цель, достойная восхищения, - сказал он, одобрительно кивнув. - Рад узнать, что вами движут столь филантропические мотивы, поскольку намерен попросить вас о помощи в проекте, которым я занимаюсь.

– Буду польщен помочь всем, что в моих силах.

– Благодарю. - Филдхарст стал серьезен. - Дело это чрезвычайно важное. И прежде чем продолжить, хочу заручиться вашей гарантией, что все услышанное вы сохраните в полной тайне.

Стрэттон посмотрел графу в глаза:

– Даю слово джентльмена, сэр: все сообщенное вами останется между нами.

– Благодарю, мистер Стрэттон. Прошу вас пройти сюда. - Филдхарст открыл боковую дверь кабинета, и они прошли по короткому коридору. В конце коридора обнаружилась лаборатория - длинный и безупречно чистый стол с несколькими рабочими местами. Каждое состояло из микроскопа и сочлененного с ним бронзового каркаса, снабженного взаимно перпендикулярными колесиками с насечками для тонкой настройки. Над самым дальним микроскопом склонился пожилой мужчина, оторвавшийся от работы, чтобы взглянуть на вошедших.

– Мистер Стрэттон, надеюсь, вы знакомы с доктором Эшборном?

От неожиданности Стрэттон на мгновение утратил дар речи. Николас Эшборн читал лекции в Тринити-колледже, когда Роберт там учился, однако прошло уже несколько лет как Эшборн забросил преподавание. Поговаривали, что он занялся странноватыми исследованиями. Стрэттону он запомнился как один из самых вдохновенных преподавателей. Годы несколько иссушили его лицо, сделав высокий лоб еще выше, но глаза остались столь же блестящими и живыми. Он подошел к ним, опираясь на резную трость из слоновой кости.

– Стрэттон, рад видеть вас снова.

– И я, сэр. Воистину, не ожидал увидеть здесь профессора Эшборна…

– Вас ждет вечер, полный сюрпризов, молодой человек. Приготовьтесь. - Он повернулся к Филдхарсту: - Желаете начать?

Они прошли следом за Филдхарстом в дальний конец лаборатории, где тот открыл другую дверь и повел ученых вниз по лестнице.

– В это дело посвящены лишь избранные люди - члены Королевского общества или парламента, - сообщил доктор. - Пять лет назад со мной конфиденциально связались коллеги из парижской Академии наук. Они хотели, чтобы британские ученые подтвердили открытия, сделанные в результате неких экспериментов.

– В самом деле? Французы обратились за помощью?

– Можете представить, как им этого не хотелось. Тем не менее они поняли, что важность открытия перевешивает национальное соперничество, и я, едва разобравшись в ситуации, сразу согласился.

Все трое спустились в подвал. Газовые рожки на стенах освещали помещение внушительных размеров, где каменные колонны смыкались у потолка, образуя крестовые своды. Роберт увидел в длинном подвале ряды крепких деревянных столов, на каждом стоял цинковый бак размером с ванну. Баки имели четыре плоских стеклянных окошка, сквозь которые виднелась прозрачная бледно-желтая жидкость.

Стрэттон заглянул в ближайший бак. В центре его плавала некая масса с размытыми очертаниями, словно часть жидкости сгустилась в желе. Из-за крапчатых теней на дне массу было трудно разглядеть, поэтому Стрэттон перешел к другой стенке, присел и стал рассматривать содержимое сквозь окошко на фоне света газового рожка. И только тогда он разглядел, что непонятный сгусток - это призрачная человеческая фигура, прозрачная, как желе, и скорченная в позе эмбриона.

– Невероятно, - прошептал Стрэттон.

– Мы называем их мегазародышами, - пояснил Филдхарст.

– Он вырос из сперматозоида? Тогда на это наверняка потребовались десятилетия!

– Вовсе нет! Несколько лет назад два парижских натуралиста, Дебюсси и Жилль, разработали метод ускоренного выращивания зародышей спермы. А обильная добавка питательных веществ позволяет этим зародышам достигать подобных размеров всего за две недели.

Поворачивая голову под разными углами, Роберт сумел уловить легкую разницу в преломлении света, проходящего сквозь прозрачную массу и указывающего на границы внутренних органов мегазародыша.

– Это существо… оно живое?

– Да, но лишено рассудка - как и сперматозоид. Никакой искусственный процесс не в силах заменить беременность - именно витализм внутри яйца оживляет зародыш, а влияние матери превращает его в личность. Все, чего мы достигли, - лишь увеличение размера. - Филдхарст указал на мегазародыш. - Влияние матери также обеспечивает зародыш пигментацией и всеми характерными физическими данными. Наши мегазародыши лишены всяких различий, кроме пола. Каждый мужской зародыш имеет такую же внешность, как и этот, и все женские также одинаковы. Мегазародышей внешне невозможно различить, хотя отцы у них разные, и лишь скрупулезный архивный учет позволяет нам идентифицировать каждого.

Стрэттон снова встал:

– Если вы не ставили цель создать искусственное лоно, то в чем тогда смысл эксперимента?

– Мы хотели проверить идею постоянства видов. - Поняв, что Стрэттон не зоолог, граф пояснил подробнее: - Если бы оптики умели делать микроскопы с неограниченной увеличительной силой, то биологи смогли бы изучить будущие поколения, покоящиеся в сперматозоидах любых видов, и проверить, остается ли их внешность неизменной или же меняется, порождая новые виды. В последнем случае они смогли бы также определить, происходит ли такой переход постепенно или резко.

Однако хроматическая аберрация ставит предел увеличительной силы любого оптического инструмента. И тут мсье Дебюсси и Жилля озарила идея искусственно увеличить размеры самих зародышей. Ведь как только зародыш достигнет размеров взрослого существа, у него можно извлечь сперматозоиды и тем же способом увеличить зародыши уже следующего поколения. - Филдхарст подошел к следующему столу в ряду и показал на стоящий на нем бак. - Повторение процесса позволяет нам изучать еще не родившиеся поколения любого из видов.

Стрэттон обвел взглядом подвал. Теперь ряды столов обрели для него новое значение.

– Значит, они сжали интервалы между «рождениями», чтобы бросить взгляд на наше генеалогическое будущее?

– Совершенно верно.

– Храбрецы! И каким же оказался результат?

– Они изучили многие виды животных, но никогда не наблюдали каких-либо изменений. Однако, работая с людскими зародышами, они получили странный результат. Всего лишь через пять поколений у мужских зародышей исчезла сперма, у женских - яйцеклетки. И линия потомств обрывается стерильным поколением.

– Полагаю, такой результат не стал для них полной неожиданностью, - заметил Стрэттон, поглядывая на желеобразный комок в баке. - С каждым поколением некая функция организма должна истощаться. И вполне логично, что с какого-то момента потомство оказывается настолько слабым, что процесс обрывается.

– Именно это сначала предположили французы, - согласился Филдхарст, - поэтому они и принялись совершенствовать свой метод. Однако они так и не сумели обнаружить разницу между зародышами очередных поколений - в смысле размеров или жизнестойкости. Не происходило также и постепенного уменьшения количества сперматозоидов или яйцеклеток - предпоследнее поколение было столь же фертильным [Фертильность - способность зрелого организма производить потомство.], как и первое. Переход к стерильности оказался резким и внезапным.

Они обнаружили и другую аномалию: хотя некоторые сперматозоиды давали только четыре и меньше поколений, вариации наблюдались лишь между образцами, но никогда в пределах одного образца. Они оценивали образцы и в тех вариантах, когда донорами были отец и сын; в таких случаях отцовские сперматозоиды неизменно давали ровно на одно поколение больше, чем сперматозоиды сына. Насколько я понял, некоторые из доноров были людьми почтенного возраста. И хотя их сперма содержала очень немного сперматозоидов, тем не менее и они давали на одно поколение больше, чем их сыновья, находящиеся в расцвете сил. Оплодотворяющая способность спермы не имела никакой корреляции со здоровьем или бодростью донора, зато наблюдалось четкое соответствие с поколением, к которому донор принадлежит.

Филдхарст помолчал и мрачно взглянул на Стрэттона:

– Именно после этого французская Академия и обратилась к нам с просьбой, не согласится ли Королевское общество продублировать их эксперименты. И мы вместе получили одни и те же результаты, используя образцы, взятые у людей, различных настолько, как лапландцы и готтентоты. Теперь мы едины в истолковании результатов: человечество как вид имеет потенциал к существованию лишь на протяжении фиксированного числа поколений, и от последнего нас отделяет всего пять.

***

Стрэттон повернулся к Эшборну, в душе ожидая от него признания, что все это лишь утонченный розыгрыш, однако вид у пожилого номинатора был мрачный. Роберт снова посмотрел на мегазародыш и нахмурился, осознавая услышанное.

– Но если вы интерпретировали результаты правильно, то такое ограничение должно распространяться и на другие виды. Однако, насколько мне известно, исчезновение видов еще никогда не наблюдалось.

– Верно, - кивнул Филдхарст. - Зато в прошлом это происходило. Есть доказательства, полученные после изучения ископаемых останков. Из них следует, что вид остается определенное время неизменным, а затем внезапно сменяется новыми формами. Катастрофисты утверждают, что причина тому - некие катаклизмы. Однако на основе наших открытий теперь можно прийти к выводу, что смена формы, равнозначная исчезновению вида, происходит тогда, когда вид достигает конца отведенной ему продолжительности жизни. Можно сказать, что это смерть, и скорее естественная, чем случайная. - Он указал на дверь, через которую они вошли. - Вернемся наверх?

Следуя за двумя учеными, Стрэттон спросил:

– А как насчет происхождения новых видов? Если они не порождаются уже существующими видами, то неужели возникают спонтанно?

– В этом мы пока не уверены. Обычно спонтанно зарождаются лишь простейшие существа - личинки мух и прочие беспозвоночные; как правило, под воздействием тепла. События, на которые указывают катастрофисты - наводнения, извержения вулканов, удары комет, - приводят к выделению большого количества энергии. Возможно, эта энергия воздействует на материю настолько глубоко, что вызывает спонтанную генерацию целых рас организмов, доселе пребывавших внутри считанных прародителей. Если это так, то катаклизмы приводят не к массовой гибели видов, а наоборот, порождают на своей волне новые.

Вернувшись в лабораторию, двое старших ученых уселись в кресла. Слишком возбужденный, чтобы последовать их примеру, Стрэттон остался стоять.

– Если какие-либо виды животных были порождены тем же катаклизмом, что и человеческий вид, то и они теперь должны приближаться к концу своего жизненного пути. Удалось ли вам обнаружить другие виды с недалеким последним поколением?

Филдхарст покачал головой:

– Пока нет. Мы полагаем, что другие виды имеют различные сроки вымирания. Человек, вероятно, представляет собой наиболее сложный организм, поэтому - опять-таки, вероятно, - внутри сперматозоида может уместиться меньшее число поколений таких сложных организмов.

– На том же основании нельзя исключить, - парировал Стрэттон, - что сложность человеческого организма делает его непригодным для искусственно ускоренного роста. Поэтому вероятно и то, что вы обнаружили пределы самого процесса, с которым экспериментировали, а не вида.

– Тонкое наблюдение, мистер Стрэттон. Мы продолжаем эксперименты с наиболее близкими к человеку видами, такими, как шимпанзе и орангутаны. Однако для однозначного ответа на ваш вопрос могут потребоваться годы, а если наши нынешние выводы правильны, мы не можем тратить время зря, дожидаясь подтверждения. Нам следует выработать план действий немедленно.

– Но пять поколений - это более столетия… - Роберт смолк, когда до него дошел очевидный факт: не все люди становятся родителями в одном и том же возрасте.

– Теперь вы понимаете, - сказал Филдхарст, глянув на него, - почему не все образцы спермы, полученные от доноров одного возраста, дают одинаковое количество поколений: некоторые генеалогические линии приближаются к своему концу быстрее прочих. Для семей, где мужчины постоянно становятся отцами в зрелом возрасте, пять поколений могут означать более двух столетий фертильности, однако столь же несомненно - есть и семьи, которые уже достигли своего конца.

Стрэттон оценил последствия:

– С течением времени утрата фертильности будет становиться для общества все более очевидной. И паника может разразиться еще задолго до реального конца.

– Совершенно верно. И бунты могут погубить наш вид столь же эффективно. Вот почему время для нас - столь важный фактор.

– Что вы предлагаете?

– Дальнейшие пояснения я предоставлю доктору Эшборну, - сообщил граф.

Эшборн встал и чисто рефлекторно принял позу профессора, читающего лекцию:

– Помните ли вы, почему провалились все попытки создать деревянные автоматы?

Вопрос застал Стрэттона врасплох.

– По общему мнению, природная структура древесины подразумевает форму, вступающую в конфликт с тем, что мы пытаемся из нее вырезать. Сейчас некоторые ученые пытаются использовать в качестве материала для отливок резину, но об успехах пока не сообщалось.

– Именно так. Но если бы единственным препятствием была естественная форма дерева, то разве нельзя было бы оживить с помощью имени труп животного? Ведь в этом случае форма тела была бы идеальной.

– Весьма зловещее намерение, сэр. Полагаю, подобный эксперимент вряд ли оказался бы успешным… А такие попытки были?

– Были - и столь же безуспешные. Таким образом, два совершенно разных направления исследований оказались бесплодными. Означает ли это, что нет способа оживить с помощью имен органическую материю? Для ответа на этот вопрос я и покинул колледж.

– И что вы открыли? Эшборн отмахнулся:

– Давайте сначала поговорим о термодинамике. Вы в курсе ее недавних достижений? Тогда вам известно, что рассеивание теплоты отражает увеличение беспорядка - хаоса - на термическом уровне. И наоборот: когда автомат, совершая работу, конденсирует теплоту из окружающей среды, он увеличивает порядок. Это подтверждает мое давнее мнение о том, что лексический порядок порождает термодинамический порядок. Лексический порядок амулета укрепляет порядок - или упорядоченность, - которым тело уже обладает, и тем самым обеспечивает защиту от повреждений. Лексический порядок оживляющего имени увеличивает упорядоченность тела, тем самым обеспечивая автоматы движущей силой.

Следующий вопрос таков: как рост упорядоченности отразится на органической материи? Поскольку имена не оживляют мертвые ткани, то очевидно, что органическая материя не реагирует на тепловом уровне - но, возможно, ей можно отдавать приказы на другом уровне? Сами подумайте: быка можно уменьшить до размеров бочки с желатинированным бульоном. Этот бульон содержит те же вещества, из которых состояло животное, но какой из двух вариантов означает более высокий уровень упорядоченности?

– Очевидно, бык, - ответил изумленный Стрэттон.

– Конечно. Организм благодаря своей физической структуре воплощает в себе упорядоченность, и чем организм сложнее, тем выше степень этой упорядоченности. Согласно моей гипотезе, доказательство возрастания упорядоченности органической материи кроется в ее форме. Однако практически вся живая материя уже имеет идеальную форму. Отсюда другой вопрос: что обладает жизнью, но не формой?

Пожилой номинатор на стал дожидаться ответа:

– Неоплодотворенная яйцеклетка! Яйцо содержит первооснову, оживляющую существо, которое впоследствии появится на свет, но не имеет формы. Как правило, яйцо принимает форму зародыша, прежде сжатого внутри оплодотворившего его сперматозоида. Следующий шаг очевиден.

Тут Эшборн сделал паузу, выжидательно глядя на Стрэттона. Тот замешкался с ответом, и ученый разочарованно продолжил:

– Следующий шаг - искусственно вызвать превращение яйца в эмбрион, наложив на него имя.

– Но если яйцо не оплодотворено, - возразил Стрэттон, - оно не имеет заданной структуры для последующего роста.

– Совершенно верно.

– По-вашему, структура может возникнуть из гомогенной среды? Это невозможно.

– Тем не менее подтверждение этой гипотезы стало моей целью. И первые эксперименты я провел, налагая имя на неоплодотворенную лягушачью икру.

– Но как вы вкладывали имя в икринку?

– Имя не вкладывалось, а отпечатывалось с помощью специально изготовленной иглы. - Эшборн открыл ящичек, стоящий на столе между двумя микроскопами. Внутри него Роберт увидел деревянные ячейки, наполненные маленькими инструментами, разложенными попарно. Каждый инструмент имел на кончике длинную стеклянную иглу - у некоторых пар иглы были толщиной почти с вязальную спицу, у других - не толще иглы для шприца. Ученый достал одну из самых толстых игл и протянул Стрэттону. Роберт увидел, что стекло не полностью прозрачно и содержит внутри какие-то пятнистые вкрапления.

– Хотя, на первый взгляд, это напоминает некий медицинский инструмент, - пояснил Эшборн, - на самом деле это хранилище имени - такое же, как и более удобный кусочек пергамента. Увы, для его создания требуется гораздо больше усилий, чем нанесение букв на пергамент. Для изготовления такой иглы сначала нужно уложить тонкие ниточки из черного стекла внутри пучка из прозрачных стеклянных нитей таким образом, чтобы имя четко читалось, если посмотреть на пучок с торца. Затем нити сплавляют в стержень, а тот, в свою очередь, вытягивают, делая очень тонким. Опытный стеклодув способен сохранить каждую букву имени, изготовляя из стержня даже очень тонкую нить. И в результате мы получаем стеклянную иглу, содержащую на торце нужное имя.

– А как вы создаете эти имена?

– Об этом чуть позже. Для нашего разговора достаточно лишь упомянуть, что я применяю сексуальный эпитет. Вы с ним знакомы?

– Я о нем знаю. - Эшборн, вероятно, говорил об одном из немногих диморфных эпитетов, имеющих мужской и женский варианты.

– Разумеется, мне требуются и две версии имени, чтобы индуцировать рождение как самцов, так и самок. - И он указал на парные наборы игл в ящичке.

Стрэттон увидел: иглу можно закрепить в бронзовом зажиме таким образом, что ее кончик окажется вблизи предметного стекла микроскопа, а зубчатыми колесиками игла точно наводится для контакта с яйцеклеткой.

– Вы сказали, что имя не вкладывается, а отпечатывается. Означает ли это, что достаточно лишь прикосновения иглой к икринке?

– Совершенно верно. Имя запускает в яйце необратимый процесс. А длительность контакта с именем не имеет значения.

– И из икринки вылупляется головастик?

– С именами, которые я использовал вначале, так не получалось. Единственный результат - появление на поверхности икринки симметричных узоров. Однако, используя различные эпитеты, я сумел заставить яйцо принимать разные формы, в некоторых случаях почти неотличимые от зародышей лягушек. В конце концов я подобрал имя, которое заставило яйцо не только принять форму головастика, но и пройти полный цикл развития. А вылупившиеся из него головастики выросли в лягушек, подобных собратьям своего вида.

– Вы отыскали эоним для этого вида лягушек! Эшборн улыбнулся:

– Поскольку сей метод воспроизводства не требует сексуального контакта, я назвал его «партеногенез».

Стрэттон взглянул на него, затем на Филдхарста:

– Теперь мне ясно, какое решение вы предлагаете. Логическим завершением этих исследований станет подбор эонима для человека. Вы хотите, чтобы человечество продолжило существование с помощью номинаторов.

– А вас, кажется, подобная перспектива тревожит… - заметил Филдхарст. - Этого следовало ожидать - мы с доктором Эшборном поначалу испытывали те же чувства… как и любой, кто над этим задумается. Вряд ли кому-либо понравится идея о том, что людей будут зачинать искусственно. Но можете ли вы предложить альтернативу?

– Стрэттон помолчал, и Филдхарст продолжил: - Все, кто знает о работах доктора Эшборна, Дебюсси и Жилля, согласны в одном: другого решения нет.

Стрэттон напомнил себе, что ему следует сохранять бесстрастное отношение ученого.

– И как именно вы представляете использование этого имени? - спросил он.

– Когда муж окажется не с состоянии сделать жену беременной, - ответил Эшборн, - они обратятся к помощи врача. Тот соберет менструальную кровь женщины, выделит яйцеклетку, наложит на нее имя, а затем вернет в лоно.

– У ребенка, рожденного таким методом, не будет биологического отца.

– Верно, однако в данном случае биологический вклад отца имеет минимальную ценность. Мать будет думать о муже как об отце ребенка, поэтому ее воображение снабдит зародыш комбинацией внешности и характера супругов. Это не изменится. И вряд ли стоит упоминать, что наложение имени не будет доступно для незамужних женщин.

– А вы уверены, что в результате родится настоящий ребенок? - спросил Стрэттон. - Я уверен, что вы поняли смысл моего вопроса. - - Все трое знали о катастрофических последствиях проведенной в прошлом веке попытки создать улучшенных детей, подвергая женщин месмеризации [Метод, предложенный французским врачом Ф. Месмером (а пашей реальности - вторая половина XVIII в.), согласно которому с помощью т.н. «животного магнетизма» можно врачевать полезны и изменять состояние организма.] во время беременности.

Эшборн кивнул:

– К счастью, яйцеклетка весьма специфична в том, что она воспринимает. Набор эонимов для каждого вида организмов весьма невелик; если лексический порядок наложенного имени не имеет близкого соответствия со структурным порядком этого вида, то полученный в результате зародыш окажется нежизнеспособен. Однако и при нашем способе матери будет необходимо сохранять спокойствие во время беременности, ведь наложение имени не сможет защитить будущего ребенка от волнений и тревог матери. Зато селективность яйцеклетки дает нам гарантию, что любой индуцированный зародыш окажется хорошо сформированным во всех отношениях - кроме одного, также очевидного.

– Какого же? - встревожился Стрэттон.

– А вы разве не догадались? Для лягушек, созданных наложением имени, ущербными оказываются только самцы - они стерильны, ибо их сперматозоиды не содержат зародышей. Однако лягушки-самки, в отличие от самцов, плодовиты, их икру можно оплодотворить или обычным способом, или повторив наложение имени.

Стрэттону сразу полегчало:

– Значит, мужской вариант имени оказался несовершенным. Скорее всего, между мужским и женским вариантами есть и другие отличия, кроме одного лишь сексуального эпитета.

– Только в том случае, если считать мужской вариант несовершенным, а я так не считаю, - возразил Эшборн. - Подумайте сами: хотя фертильные самец и самка могут казаться одинаковыми, они радикально отличаются по степени внутренней сложности. Самка с жизнеспособной яйцеклеткой остается единым организмом, в то время как самец с жизнеспособными сперматозоидами представляет собой, по сути, множество организмов - отец и все его потенциальные дети. В этом смысле два варианта имени хорошо совпадают по своему действию, ведь каждое индуцирует единственный организм, однако лишь организмы женского пола могут быть фертильными.

– Я понял, что вы имели в виду. - Стрэттон осознал, что ему пока не хватает опыта в размышлениях о номинациях органической материи. - Вам удалось создать эонимы для других видов?

– Чуть более десятка для различных видов - но мы быстро движемся вперед. Мы только начали работу над именем для человека, и она оказалась гораздо сложнее, чем все предшествующее.

– А сколько номинаторов участвует в работе?

– Немного, - сообщил Филдхарст. - Мы попросили присоединиться некоторых членов Королевского общества, французская Академия подключила нескольких своих ученых. Надеюсь, вы понимаете, почему я пока не называю имена, но могу вас заверить: нам помогают самые выдающиеся специалисты Англии.

– Извините за вопрос, но почему вы обратились ко мне? Я ведь не принадлежу к упомянутой категории.

– Ваша карьера пока только начинается, - согласился Эшборн, - однако разработанные вами имена уникальны. Автоматы всегда имели специализацию по форме и функциям, совсем как животные - кто-то хорошо лазает, кто-то копает, но нет таких, кто хорош в обоих случаях. А ваши автоматы умеют имитировать работу человеческих рук, этих гениальных природных инструментов - ведь что еще способно управляться с любыми вещами материального мира, от гаечного ключа до пианино? Возможности рук - это физическое проявление возможностей разума, и данные качества чрезвычайно важны для имени, которое мы ищем.

– Мы следим за всеми достижениями современных исследований в области номинации, мы знаем имена тех, кто добился значительных успехов, - сказал Филдхарст. - И когда мы узнали о том, чего вы достигли, то разыскали вас немедленно.

– Фактически, - продолжил Эшборн, - ваши имена интересны для нас именно по той же причине, из-за которой они встревожили скульпторов: они делают автоматы гораздо более человекоподобными. Поэтому мы спрашиваем: присоединитесь ли вы к нам?

Стрэттон задумался. Ему предложили, вероятно, важнейшую задачу, с которой мог справиться номинатор, и при обычных обстоятельствах он сразу ухватился бы за возможность участвовать в подобном проекте. Однако прежде чем давать согласие, следовало решить еще один вопрос.

– Ваше приглашение - честь для меня, но как быть с моей работой по созданию умелых автоматов? Я и сейчас твердо верю, что дешевые двигатели смогут улучшить жизнь рабочего класса.

– Это достойная цель, - признал Филдхарст, - и мы не будем просить вас отказываться от нее. Более того, мы очень хотим, чтобы вы усовершенствовали эпитеты сноровки. Однако ваше стремление к социальной реформе окажется бессмысленным, если мы не обеспечим выживание всего нашего вида.

– Это очевидно, однако я не хочу, чтобы потенциалом реформы, которая основана на именах умелости, пренебрегали. Возможно, лучшего шанса восстановить достоинство простых рабочих не выпадет уже никогда. И чего будет стоить наша победа, если продолжение жизни будет означать лишь продолжение страданий?

– Хорошо сказано, - согласился граф. - Позвольте сделать предложение. Чтобы вы смогли использовать свое время наилучшим образом, Королевское общество обеспечит необходимую поддержку вашим работам по созданию умелых автоматов - найдет инвесторов и так далее. А я полагаюсь на то, что вы разумно поделите время между двумя проектами. Разумеется, ваши работы по биологической номинации должны оставаться тайными. Такой вариант вас удовлетворит?

– Да. Господа, я согласен.

И они пожали руки.

***

Прошло несколько недель с того дня, когда Стрэттон в последний раз говорил с Уиллоуби - если не считать общением холодный обмен приветствиями при встречах. Молодой ученый практически не виделся и с другими скульпторами, проводя почти все время в кабинете, где занимался перестановками букв, пытаясь улучшить эпитеты сноровки.

В здание мануфактуры он входил через переднюю галерею, где клиенты обычно листали каталоги. Сегодня все здесь было забито автоматами - домашними уборщиками. Стрэттон увидел, как клерк вешает на них таблички с именами владельцев.

– Доброе утро, Пирс, - поздоровался он. - Почему сюда привезли столько автоматов?

– Для модели «Регент» только что создали новое имя. И всем не терпится заменить старое на новинку.

– Тогда вам сегодня придется трудиться весь день. - Ключи от замков, запирающих щели для имен в корпусах автоматов, хранились в сейфе, открыть который могли лишь два управляющих мануфактуры, каждый своим ключом. И управляющие очень не любили, когда сейф днем оставался открытым надолго.

– Ничего, я уверен, что закончу работу вовремя. . - Вам невыносима мысль, что придется сказать какой-нибудь хорошенькой горничной, что ее помощник будет готов лишь завтра?

– А можете ли вы меня за это винить, сэр? - улыбнулся клерк.

– Нет, не могу, - усмехнулся Стрэттон.

Он направился к рабочим кабинетам за галереей и неожиданно увидел перед собой Уиллоуби.

– Может, вы еще предложите сейф не запирать, чтобы не огорчать тех горничных? - сухо осведомился скульптор. - Похоже, у вас в мыслях только и вертится, как бы уничтожить наши правила.

– Доброе утро, мастер Уиллоуби, - произнес Стрэттон и попытался пройти дальше, но Уиллоуби преградил ему дорогу.

– Мне сообщили, что на территорию мануфактуры будет разрешен допуск непрофсоюзных скульпторов, не членов Братства, которые станут вам помогать.

– Да, но заверяю вас, в их число входят лишь независимые ваятели с безупречной репутацией.

– Можно подумать, что такие бывают, - ехидно отозвался Уиллоуби. - Вам следует знать, что я рекомендовал нашему профсоюзу начать забастовку протеста.

– Вы что, серьезно?!. - Прошли уже десятилетия с тех пор, как скульпторы бастовали в последний раз, и та забастовка кончилась бунтом.

– Серьезно. И если бы на голосование был поставлен вопрос о вашем членстве", то я уверен, что вас бы исключили - скульпторы, с которыми я обсуждал вашу работу, согласны со мной в том, какую угрозу она представляет. Однако руководство профсоюза отказалось от голосования.

– Значит, оно не согласно с вашими выводами. Тут Уиллоуби нахмурился:

– Очевидно, Королевское общество - на вашей стороне. Оно вынудило Братство удержаться от акций. Вы нашли себе неких могущественных покровителей, мистер Стрэттон.

– Королевское общество сочло мои исследования заслуживающими внимания.

– Возможно, но я так не считаю.

– Уверяю вас, ваша враждебность не имеет под собой основания. Едва вы увидите, как скульпторы смогут использовать мои автоматы, как сами поймете, что они ничем не угрожают вашей профессии.

В ответ Уиллоуби лишь сверкнул глазами и ушел.

***

Во время следующей встречи с лордом Филдхарстом Стрэттон спросил его о вмешательстве Королевского общества. Они находились в кабинете Филдхарста, и граф наливал себе виски.

– Ах, да, - отозвался он. - Хотя Братство скульпторов - сила достаточно внушительная, оно состоит из личностей, которые более податливы к убеждению.

– К убеждению какого рода?

– Обществу стало известно, что члены руководства профсоюза причастны к пока еще не раскрытому делу о пиратском использовании имен на континенте. Чтобы избежать скандала, они согласились отложить решение о забастовке до тех пор, пока вы не продемонстрируете свою систему производства.

– Я благодарен вам за помощь, лорд Филдхарст, - сказал удивленный Стрэттон. - Должен признать, я и не представлял, что Королевское общество прибегает к подобной тактике.

– Очевидно, это неподходящая тема для дискуссий во время генеральных сессий. - Лорд Филдхарст покровительственно улыбнулся. - Наука не всегда следует прямым путем, мистер Стрэттон, и Королевскому обществу иногда приходится пользоваться как официальными, так и неофициальными каналами.

– Теперь и я начинаю это понимать.

– Но ведь и у Братства те же методы; они не начнут официальную забастовку, но могут прибегнуть к обходной тактике. Например, будут анонимно распространять памфлеты, настраивающие общественное мнение против ваших автоматов. - Он глотнул виски. - Гм-м… пожалуй, надо будет поручить кому-нибудь приглядывать за мастером Уиллоуби.

***

Стрэттону предоставили комнаты в гостевом крыле Дэррингтон-холла, где проживали и другие номинаторы, работающие под руководством лорда Филдхарста. Это и в самом деле были выдающиеся представители своей профессии, включая Холкомба, Милберна и Паркера. Стрэттон считал честью работать с ними, хотя пока еще мог внести лишь малую лепту в общее дело, потому что только осваивал методики Эшборна по биологической номинации.

Для создания имен органического царства использовались многие эпитеты, входящие в имена для автоматов, но Эшборн разработал совершенно иную систему интеграции и факторизации, включающую многие оригинальные методы пермутации - перестановки букв. Стрэттону иногда казалось, будто он вернулся в университет и изучает науку заново. Однако теперь ему стало ясно, как новые методики позволяют быстро разрабатывать имена для новых видов - пользуясь признаками сходства, заложенными в систему классификации Линнея, можно было переходить от работы с одним видом к работе над другим.

Стрэттон также узнал много нового о половом эпитете, традиционно используемом для придания автоматам женских или мужских черт. Он знал лишь один такой эпитет и с удивлением обнаружил, что это лишь простейшая из многих имеющихся версий. В обществах номинаторов эта тема практически не обсуждалась, однако этот эпитет оказался наиболее изученным из всех существующих; утверждалось, что впервые его использовали еще в библейские времена, когда братья Иосифа создали голема женского рода, дабы не нарушать запрет и не возлежать с женщинами. Развитие эпитета тайно продолжалось столетиями, начавшись в Константинополе, и теперь прямо здесь, в Лондоне, в специализированных борделях гостям предлагали современные версии куртизанок-автоматов. Вырезанные из стеатита - «мыльного камня» - и до блеска отполированные, подогретые до температуры тела и обрызганные ароматными маслами, эти автоматы обходились клиентам лишь немного дешевле услуг суккубов и инкубов.

Современные исследования уходили корнями как раз в эту греховную почву. Оживляющие куртизанок имена включали мощные эпитеты человеческой сексуальности как в мужской, так и женской форме. Выделив с помощью факторизации сексуальный аспект, общий для обеих версий, номинаторы вычленили эпитеты мужского и женского начала, принадлежащих именно людям как биологическому виду, причем в гораздо более чистом виде, чем эпитеты, используемые при работе с животными. Эти эпитеты стали ядрами, вокруг которых ученые принялись наращивать плоть нужных им имен.

Постепенно Стрэттон усвоил достаточно информации и стал участвовать в проверке перспективных имен. Он работал совместно с другими номинаторами группы, и они поделили между собой развесистое дерево лексических вероятностей, назначая ветви для исследований, отсекая оказавшиеся бесплодными и культивируя те, что выглядели наиболее плодородными.

Номинаторы платили женщинам - обычно молодым здоровым горничным - за менструальную кровь. Из нее они извлекали яйцеклетки, затем налагали на них очередное экспериментальное имя и изучали под микроскопом, отыскивая формы, напоминающие человеческих зародышей. Стрэттон поинтересовался, нельзя ли извлекать яйцеклетки из женских мегазародышей, но Эшборн напомнил, что яйцеклетка жизнеспособна лишь в том случае, если взята у живой женщины. Это базовая сентенция биологии: самка есть источник жизненной силы, дающей потомству жизнь, в то время как самец обеспечивает базовую форму. Из-за подобного разделения никакой из полов не может воспроизводиться самостоятельно.

Разумеется, открытие Эшборна сняло это ограничение: участие самца перестало быть необходимым, поскольку теперь форму можно индуцировать лексически. Как только будет найдено имя, способное генерировать человеческие зародыши, женщины смогут давать потомство самостоятельно. Стрэттон понял, что такое открытие будут приветствовать женщины, практикующие сексуальную инверсию и испытывающие любовь к своему полу. Если имя станет известно лесбиянкам, они смогут образовать нечто вроде коммуны и рожать там девочек, пользуясь партеногенезом. Будет ли подобное общество процветать за счет более тонкой чувственности прекрасного пола или же рухнет под бременем ничем не сдержанной патологии тех, кто его составляет? Предугадать невозможно.

Еще до того, как к ним присоединился Стрэттон, номинаторы разработали имена, способные генерировать в яйцеклетках зародыши, слабо приближенные к гомункулярной форме. Пользуясь методом Дебюсси и Жилля, они увеличивали эти формы до размеров, позволяющих провести детальное исследование. Формы больше походили на автоматы, чем на людей, их конечности оканчивались лопаточкой из сросшихся пальцев. Внедрив свой эпитет для десяти пальцев, Стрэттон сумел разделить их и улучшить внешность форм. Все это время Эшборн подчеркивал необходимость нестандартных подходов.

– Представьте то, что делают автоматы, с точки зрения термодинамики, - предложил Эшборн во время одной из их частых дискуссий. - Одни добывают руду, другие жнут пшеницу, третьи валят лес. Однако никакая из этих работ, какой бы полезной мы ее ни находили, не порождает порядок. И хотя все имена этих автоматов повышают упорядоченность на тепловом уровне, превращая тепло в движение, в огромном большинстве случаев их работа - внешне - производится для порождения беспорядка.

– Интересная перспектива, - задумчиво произнес Стрэттон. - В этом свете становятся понятны многие ограничения в возможностях автоматов: например, тот факт, что они не могут складывать ящики более аккуратно, чем они стояли до перемещения на другое место, или их неспособность сортировать дробленую руду в зависимости от состава. И вы считаете, что известные классы промышленных имен недостаточно сильны на термодинамическом уровне?

– Совершенно верно! - воскликнул Эшборн, словно учитель, обнаруживший неожиданные способности ученика. - Это еще одна особенность, выделяющая ваш класс «десятипальцевых» имен. Наделяя автоматы способностью выполнять квалифицированную работу, они создают упорядоченность не только на тепловом, но и на видимом, внешнем уровне.

– Тут я вижу сходство с открытиями Милберна, - заметил Стрэттон. Милберн разработал домашние автоматы, умеющие возвращать предметы на исходные места. - Его работа также подразумевает создание упорядоченности на видимом уровне.

– Именно так, и это сходство подсказывает гипотезу. - Эшборн подался вперед. - Предположим, что с помощью факторизации мы сумеем выделить эпитет, общий для имен, разработанных и вами, и Милберном - эпитет, выражающий создание двух уровней порядка. Далее предположим, что мы обнаружили эоним для человека как биологического вида и сумели вставить этот эпитет в имя. И что, по-вашему, получится в результате наложения такого имени? Если вы скажете «близнецы», я вас стукну по голове!

Стрэттон рассмеялся:

– Осмелюсь предположить, что понимаю вас лучше, чем вам кажется… Ваше предположение: если эпитет способен индуцировать два уровня термодинамического порядка для неорганической материи, то он сможет породить два поколения потомков после воздействия на материю органическую. Такое имя может породить существ мужского пола, чьи сперматозоиды будут содержать уже сформировавшиеся зародыши. И такие самцы окажутся фертильны, хотя их потомки по мужской линии снова станут стерильными.

Эшборн хлопнул в ладоши:

– Совершенно верно! Порядок, порождающий порядок! Интересное предположение, не находите? Это вдвое уменьшит число медицинских вмешательств, необходимых нашему виду для выживания.

– А как насчет индуцирования более двух поколений зародышей? И какого рода способностями будет обладать автомат, чье имя включает такой эпитет?

– Боюсь, термодинамика как наука еще недостаточно продвинулась вперед, чтобы ответить на этот вопрос. Что станет проявлением еще более высокого уровня упорядоченности для неорганической материи? Возможно, автоматы, работающие совместно? Нам это пока неведомо, но со временем мы обязательно узнаем.

Тут Стрэттон набрался смелости задать вопрос, не дававший ему покоя:

– Доктор Эшборн, когда я был принят в нашу группу, лорд Филдхарст, ссылаясь на катастрофистов, говорил о вероятности появления новых видов во время природных катаклизмов. А возможно ли создавать новые виды с помощью номинации?

– Ах, молодой человек, здесь мы вторгаемся во владения теологии. Для нового вида необходимы предки, содержащие внутри своих репродуктивных органов огромное количество потомков, а такие формы воплощают наивысшую степень упорядоченности, какую только можно представить. Возможно ли создать столь огромную упорядоченность с помощью сугубо физических процессов? Никто из натуралистов еще не предложил принципа для достижения этой цели. С другой стороны, хотя мы и знаем, что лексический процесс может создавать упорядоченность, сотворение совершенно нового вида потребует невероятно мощного имени! А для такого уровня овладения номинацией могут понадобиться божественные способности. Возможно, такое подразумевается по умолчанию…

Мы, возможно, никогда не получим ответа на ваш вопрос. Однако мы не можем допустить, чтобы это повлияло на все наши нынешние действия. И неважно, было ли использовано некое имя для создания нашего вида - главное, во что я верю: имя есть лучший шанс на выживание!

– Согласен, - сказал Стрэттон и после паузы добавил: - Должен признать, во время работы мой разум почти постоянно занят пермутацией и комбинацией, и я как-то позабыл о грандиозности нашего предприятия. И меня очень бодрит мысль о том, чего мы достигнем в случае успеха.

– А я только об этом и думаю, - ответил Эшборн.

***

Умостившись за своим столом, Стрэттон читал памфлет, который ему сунули на улице - с грубо отпечатанными, расплывчатыми буквами:

«Останутся ли люди повелителями ИМЕН, или же имена станут повелевать ЛЮДЬМИ? Сколько лет капиталисты копят имена в своих сейфах, охраняя их патентами и накапливая богатства уже только потому, что владеют БУКВАМИ, в то время как простой человек должен надрываться ради каждого шиллинга. Они станут терзать АЛФАВИТ, пока не выжмут из него все до последнего пенни, и лишь тогда бросят его нам как подачку. Сколько еще мы позволим им грабить себя?»

Стрэттон прочел памфлет до конца, но не отыскал в нем ничего нового. Он читал их вот уже два месяца и видел лишь обычные анархистские лозунги. Теория лорда Филдхарста о том, что скульпторы воспользуются памфлетами, дабы навредить работе Стрэттона, пока не получила подтверждения. Публичная демонстрация умелых автоматов Стрэттона была назначена на следующую неделю, и теперь Уиллоуби уже практически упустил возможность организовать общественную оппозицию. Стрэттону даже пришло в голову, что он и сам может распространять памфлеты для того, чтобы завоевывать поддержку публики. Так можно объяснить и свою цель, и требование жестко контролировать патенты на изобретенные имена, предоставляя лицензии лишь тем промышленникам, кто станет использовать их честно. Можно даже обнародовать лозунг: «Автономия с помощью автоматов».

В дверь постучали. Стрэттон швырнул памфлет в мусорную корзину.

– Да?

В кабинет вошел длиннобородый мужчина, закутанный в свое одеяние, словно в темноту.

– Мистер Стрэттон? Позвольте представиться, меня зовут Бенджамин Рот. Я каббалист.

Стрэттон на мгновение утратил дар речи. Обычно мистиков оскорблял современный взгляд на номинацию как науку. Поэтому он никак не ожидал увидеть у себя в рабочем кабинете каббалиста.

– Рад познакомиться. Чем могу помочь?

– Как я слышал, вы добились больших успехов в пермутации.

– Что ж, спасибо. Я и не знал, что вас это интересует. Рот криво улыбнулся:

– Практическое применение - нет. Цель каббалистов - лучше узнать бога. А самый надежный способ - изучить искусство, с помощью которого он творит. Мы медитируем, произнося различные имена, дабы привести сознание в состояние экстаза. И чем могущественнее имя, тем ближе мы становимся к божественной сущности.

– Понятно. - Интересно, как бы отреагировал каббалист, если б узнал о сути проекта по биологической номинации. - Прошу вас, продолжайте.

– Ваши эпитеты умелости позволяют голему выполнять работу скульптора и создавать другого голема, тем самым воспроизводя себя. Имя, способное породить существо, которое, в свою очередь, также способно творить, позволяет приблизиться к богу.

– Боюсь, вы ошибаетесь насчет сути моей работы, хотя вы не первый, кто стал жертвой этого недоразумения. Возможность манипулировать литейными формами не наделяет автомат умением воспроизводить себя. Для этого требуется множество других способностей.

Каббалист кивнул:

– Я это хорошо понимаю. Потому что и сам, в ходе собственных исследований, разработал эпитет, дарующий прочие необходимые навыки.

Стрэттон подался вперед, охваченный интересом.

– Ваш эпитет наделяет автомат умением писать? - Автоматы Стрэттона без труда удерживали карандаш, но не могли нарисовать даже простейший значок. - Ну и что же тогда получается: ваши автоматы умеют писать, но не могут манипулировать литейными формами?

Рот покачал головой:

– Мой эпитет не наделяет умением писать, равно как и общей ловкостью рук, - признался он. - Он просто позволяет голему написать имя, которое его оживляет, но не более того.

– Понятно. - Значит, эпитет не наделяет способностью к обучению, а лишь гарантирует единственное, изначально заложенное умение. Стрэттон попытался представить, какие усилия пришлось приложить, чтобы заставить голема автоматически написать некую последовательность букв. - Весьма интересно, но, вероятно, ваш эпитет не имеет широкой области применения, не так ли?

Рот опять кривовато улыбнулся. Стрэттон понял, что допустил оплошность, а собеседник пытается свести его слова к шутке.

– Можно взглянуть на это и так, - признал Рот, - однако есть и другое. Для нас ценность этого эпитета, как и любого иного, заключается не в том умении, которым он наделяет голема, а в экстатическом состоянии, которого способны достичь мы.

– Конечно, конечно. И мои эпитеты вас интересуют тоже в этом смысле?

– Да. И я надеюсь, что вы поделитесь своими эпитетами с нами.

Роберту еще не доводилось слышать о том, чтобы каббалист обращался к кому-либо с просьбой, а Роту явно не доставляла удовольствия пальма первенства. Стрэттон ненадолго задумался, потом спросил:

– Должен ли каббалист сперва получить определенный ранг, чтобы медитировать, пользуясь наиболее могущественными именами?

– Да, обязательно.

– Значит, вы ограничиваете доступность имен?

– О, нет. Извините, что невольно ввел вас в заблуждение. Экстатическое состояние сознания, достигаемое с помощью имени, доступно лишь тем, кто овладел необходимыми приемами медитации. Мы скрываем от посторонних лишь эти приемы. Попытки воспользоваться ими без соответствующей тренировки могут кончиться безумием.

Однако сами имена, даже наиболее могущественные, не имеют для новичка экстатической ценности. Они могут оживлять глину, но не более того.

– И не более того, - согласился Стрэттон, подумав о том, насколько все-таки по-разному люди оценивают одно и то же. - В таком случае, боюсь, я не могу дать вам разрешения воспользоваться моими именами.

Рот угрюмо кивнул, словно ожидал подобного ответа:

– Вы хотите запатентовать их и получать деньги.

Теперь уже Стрэттону пришлось смириться с допущенной собеседником бестактностью.

– Я не стремлюсь к выгоде. Однако я намерен использовать свои умелые автоматы определенным образом, и для этого мне необходимо сохранить полный контроль над патентом. И я не могу поставить свои планы под угрозу, раздавая имена всем желающим. - Разумеется, он поделился ими с номинаторами, работающими под руководством лорда Филдхарста, однако все они были джентльменами, поклявшимися хранить еще более масштабную тайну. В способности же мистиков хранить секреты он был уверен гораздо меньше.

– Могу вас заверить, что мы будем использовать ваши имена исключительно для медитаций.

– Я верю в вашу искренность, но, извините, риск слишком велик. Могу лишь напомнить, что срок действия патента ограничен. И, как только он закончится, вы сможете пользоваться моими именами как угодно.

– Но на это уйдут годы!

– Однако поймите: есть и другие люди, чьи интересы должны быть приняты во внимание.

– Я вижу лишь, что коммерческие соображения становятся препятствием для духовного пробуждения. И я ошибался, ожидая чего-либо иного.

– Вы несправедливы, - возразил Стрэттон.

– Справедливость? - Рот с явным усилием сдерживал гнев. - Это вы, так называемые номинаторы, похитили у нас приемы, предназначенные для почитания Господа, и пользуетесь ими, возвеличивая себя. Да вся ваша промышленность позорит методику йезиры. И я на вашем месте помалкивал бы насчет справедливости!

– Но послушайте…

– Спасибо за беседу.

Рот хлопнул дверью. Стрэттон вздохнул.

***

Глядя в окуляр микроскопа, Стрэттон вращал колесико манипулятора, пока игла не коснулась яйцеклетки. В момент контакта по ее оболочке прошла волна, напоминающая сокращение ноги моллюска после прикосновения, и сфера превратилась в крошечный зародыш. Роберт отвел иглу от стеклянной пластинки, вынул ее из зажима и заменил на новую. Затем поместил пластинку в теплое нутро инкубатора, закрепил под микроскопом новую пластинку с нетронутой человеческой яйцеклеткой и прильнул к окуляру, чтобы повторить процесс наложения имени.

Недавно номинаторы разработали имя, способное индуцировать форму, неотличимую от человеческого зародыша. Однако эти формы не оживали, оставаясь неподвижными и не реагируя на стимуляцию. После дискуссии все пришли к выводу, что имя недостаточно точно описывает внутренние особенности человеческого существа. И теперь Стрэттон и его коллеги усердно компилировали описания человеческой уникальности, пытаясь выделить из них набор эпитетов - достаточно выразительный, чтобы эту уникальность отразить, и одновременно достаточно компактный, чтобы уложиться вместе с физическими эпитетами в имя длиной в семьдесят две буквы.

Роберт поместил в инкубатор последнюю стеклянную пластинку и сделал последнюю запись в лабораторном журнале. На сегодня у него закончились имена, записанные на кончиках игл, а новые зародыши станут пригодны для проверки на оживление лишь через день. И он решил провести остаток вечера в гостиной наверху.

Войдя в обшитую ореховыми панелями комнату, он обнаружил там Филдхарста и Эшборна. Они сидели в кожаных креслах, курили сигары и потягивали бренди.

– А, Стрэттон, - сказал Эшборн. - Присоединяйтесь.

– Обязательно, - отозвался Стрэттон, направляясь к шкафчику с напитками. Он налил себе бренди из хрустального графина и уселся рядом с коллегами.

– Только что из лаборатории, Стрэттон? - поинтересовался Филдхарст.

Стрэттон кивнул:

– Пару минут назад я наложил несколько своих новейших имен. Кажется, мои последние пермутации ведут в правильном направлении.

– Вы не одиноки в своем оптимизме - мы с доктором Эшборном только что говорили о том, насколько увеличились наши шансы на успех с тех пор, как вы взялись за это дело. Похоже, нам все-таки удастся получить эоним намного раньше, чем родится последнее поколение. - Филдхарст пыхнул сигарой и откинулся в кресле, положив голову на прикрывающую спинку салфеточку. - И эта катастрофа в конечном итоге вполне может обернуться благом.

– Благом? Каким образом?

– Неужели вы не понимаете? Как только мы возьмем воспроизводство человечества под свой контроль, то получим средство, с помощью которого предотвратим появление у бедняков таких огромных семей, как сейчас.

Слова Филдхарста поразили Стрэттона, но тот постарался скрыть свои чувства.

– Я над этим не задумывался, - осторожно произнес он. Похоже Эшборн тоже слегка удивился:

– Я и не подозревал, граф, что вы намерены проводить подобную политику.

– Прежде я считал преждевременным упоминать об этом. Как говорится, цыплят по осени считают. Вы должны признать, что здесь кроются огромные возможности. Рассматривая вопрос о том, кто может иметь детей, а кто - нет, правительство сумеет сохранить расовый фонд нашей нации.

– А разве ему что-либо угрожает? - удивился Стрэттон.

– Возможно, вы не обратили внимания на то, что низшие классы воспроизводят потомство гораздо чаще аристократии. Хотя простолюдины и не лишены достоинств, им не хватает чувства долга и интеллекта. А подобное скудоумие плодит самое себя: женщина, родившаяся на дне общества, производит на свет дитя, обреченное на повторение ее судьбы. Если же учесть большую плодовитость низших классов, то наша нация рано или поздно превратится в скопище болванов.

– Значит, низшим классам будет отказано в наложении имен?

– Не совсем, и уж точно не вначале - ведь когда станет известна правда о снижающейся фертильности, отказ низшим классам в доступе к наложению имен будет равнозначен приглашению к бунту. И, разумеется, низшие классы должны играть свою роль в нашем обществе - до тех пор, пока их численность держится под контролем. Как мне представляется, такую политику нужно пустить в ход только через несколько лет, когда люди уже привыкнут к наложению имен как к методу оплодотворения. И именно тогда - возможно, одновременно с переписью населения - мы сможем установить предельное число детей, которое будет дозволено иметь каждой конкретной супружеской паре. А далее прирост и состав населения станет регулировать правительство.

– По-вашему, это и есть наиболее подходящее применение такого имени? - усомнился Эшборн. - Ведь наша цель - выживание человечества как вида, а вовсе не спасение элиты.

– Наоборот, суть здесь чисто научная. Наш долг - обеспечить выживание вида, это верно, но также он заключается и в том, что мы должны гарантировать здоровье человечества, поддерживая должный баланс внутри него. Политика тут совершенно ни при чем. Окажись ситуация противоположной, мы стали бы проводить другую линию и увеличивать численность рабочих.

– А не может ли улучшение условий жизни бедняков со временем привести к рождению у них и улучшенного потомства? - предположил Стрэттон.

– Вы подумали об изменениях, к которым могут привести ваши дешевые двигатели, не так ли? - с улыбкой осведомился Филдхарст, и Стрэттон кивнул. - Как ваши, так и мои предполагаемые реформы могут взаимно усилить друг друга. Регулирование численности низших классов приведет к росту их уровня жизни. Однако не ждите, что простое увеличение экономического комфорта повысит их умственные способности.

– Но почему?

– Вы забываете о самоподдерживающейся природе культуры, - напомнил Филдхарст. - Мы видели, что все человеческие мегазародыши одинаковы, однако никто не осмелится отрицать межнациональные различия - как в облике, так и в темпераменте. Их единственной причиной может быть только материнское влияние, поскольку материнское лоно есть сосуд, внутри которого воплощается социальное окружение. Например, женщина, прожившая всю жизнь в Пруссии, естественно, родит ребенка с характером пруссака. Именно таким образом национальные особенности сохраняются столетиями, несмотря на многочисленные исторические события. И совершенно нереалистично полагать, будто бедняки в этом отношении чем-то отличаются.

– Будучи зоологом, вы, несомненно, разбираетесь в этих вещах лучше нас, - сказал Эшборн, взглядом заставив Стрэттона промолчать. - И мы станем полагаться на ваши выводы.

Остаток вечера разговор шел на другие темы, и Стрэттон, как мог, держал себя в руках и сохранял внешнее дружелюбие. Наконец, когда Филдхарст ушел, Стрэттон и Эшборн спустились в лабораторию, чтобы поговорить наедине.

– И этому человеку мы согласились помогать?! - воскликнул Стрэттон, едва закрыв за собой дверь. - Он же собрался разводить людей, как породистый скот!

– Наверное, нам не следовало бы так удивляться, - вздохнув, ответил Эшборн и уселся на лабораторный стул. - Ведь цель нашей группы - воспроизвести для людей процедуру, предназначенную только для животных.

– Но ведь не за счет свободы личности! Я не хочу в этом участвовать.

– Не горячитесь. Чего вы добьетесь, покинув группу? Поскольку ваши усилия вносят существенный вклад в успех нашего дела, ваш уход лишь усугубит угрозу, нависшую над человечеством. И наоборот, если группа добьется успеха без вашей помощи, то политика лорда Филдхарста будет воплощаться с гораздо большим рвением.

Стрэттон попытался успокоиться. Эшборн был прав, и Роберт это понимал. Помолчав, он сказал:

– Тогда какие действия нам следует предпринять? С кем мы можем связаться? Есть ли среди членов парламента те, кто способен выступить против предложенной лордом Филдхарстом политики?

– Думаю, что подавляющая часть аристократии разделит мнение лорда Филдхарста по этому вопросу. - Эшборн подпер пальцами лоб и неожиданно показался Роберту очень старым. - Мне следовало бы такое предвидеть. Моя ошибка заключалась в том, что я всегда смотрел на человечество как на единый вид. Увидев, как Англия и Франция совместно движутся к общей цели, я позабыл о том, что не только нации могут выступать друг против друга.

– А что если мы тайно сообщим имя рабочим классам? Тогда они смогут сами изготовить иглы и налагать его.

– Да, смогут, но наложение имени - процедура деликатная, и ее лучше проводить в лаборатории. К тому же я сомневаюсь, что эту операцию можно выполнять в необходимых масштабах, не привлекая внимания правительства.

– Но существует ли альтернатива?

Собеседники надолго задумались, потом Эшборн сказал:

– Помните наш разговор об имени, которое индуцирует два поколения зародышей?

– Конечно.

– А что если мы создадим такое имя, но умолчим об этой его особенности, когда передадим лорду Филдхарсту?

– Коварное предложение, - заметил удивленный Стрэттон. - Все дети, рожденные от такого имени, будут фертильны и поэтому смогут завести собственных детей независимо от правительственных ограничений.

Эшборн кивнул:

– Такое имя можно распространить очень широко на весь период, пока не вступят в силу меры контроля над рождаемостью.

– Но как же следующее поколение? Стерильность вернется вновь, и деторождение среди рабочих классов опять будет регулироваться правительством.

– Да, победа окажется кратковременной. Возможно, единственным постоянным решением станет более либеральный парламент, но я не эксперт в политике и не знаю, как этого можно добиться.

И вновь Стрэттон задумался об изменениях, которые могут принести дешевые двигатели. Если положение рабочих улучшится именно так, как он надеялся, то он сумеет продемонстрировать аристократии, что бедность не передается по наследству. Но даже если события станут развиваться самым благоприятным образом, все равно понадобятся годы, чтобы повлиять на парламент.

– А что если мы сумеем при наложении первоначального имени индуцировать не два, а много поколений? Чем дальше мы отодвинем возвращение стерильности, тем больше вероятность, что будущая социальная политика окажется более справедливой.

– Вы размечтались, молодой человек. Технические трудности индуцирования многочисленных поколений таковы, что я, скорее, соглашусь, что нам удастся отрастить крылья и научиться летать. Индуцирование даже двух поколений - уже достаточно амбициозная задача.

Коллеги обсуждали различные стратегии допоздна. Если они решатся скрыть от лорда Филдхарста настоящее, действующее имя, а взамен подсунуть ему другое, то придется подделывать длинную цепочку исследовательских данных. Даже без дополнительного бремени секретности они окажутся обречены на гонку в неравных условиях - ведь им придется подбирать многоуровневое имя, а другим номинаторам - всего лишь относительно несложный эоним. Чтобы хоть как-то уравнять свои шансы, Эшборну и Стрэттону придется привлечь на свою сторону кого-то еще. Не исключено, что, имея помощников, они сумеют даже слегка затормозить исследования остальных ученых.

– Как по-вашему, кто в группе разделяет наши взгляды? - спросил Эшборн.

– В Милберне я уверен. В остальных - нет.

– Рисковать нельзя. Отыскивая возможных союзников, мы должны вести себя еще осторожнее, чем лорд Филдхарст, когда он набирал себе ученых.

– Согласен, - сказал Стрэттон и, изумленный, покачал головой. - А ведь мы создаем тайную организацию внутри тайной организации. Жаль, что зародышей нельзя создавать с такой же легкостью.

***

Вечером следующего дня, уже на закате, Стрэттон прогуливался по Вестминстерскому мосту. Последние торговцы уже торопились по домам, толкая перед собой тележки с фруктами. Роберт только что поужинал в любимом клубе и неторопливо возвращался к мануфактуре Кода. Предыдущий вечер в Дэррингтон-холле наполнил его душу смятением, поэтому сегодня он вернулся в Лондон пораньше, чтобы свести общение с лордом Филдхарстом к минимуму - пока не обретет уверенность, что выражение лица не выдаст его истинные чувства.

Роберт вспоминал разговор, во время которого они с Эшборном впервые заговорили о возможности создания эпитета, способного создать два уровня упорядоченности. С тех пор он приложил определенные усилия к поиску такого эпитета, но все это были лишь робкие попытки, если учесть масштабность задачи, и они не дали результатов. Теперь планка поднялась еще выше: два поколения стали минимально приемлемым достижением, и каждое дополнительное окажется бесценным.

Он вновь задумался над термодинамическими последствиями, вызванными применением его «умелых» имен: упорядоченность на тепловом уровне оживляет автоматы, позволяя им создавать упорядоченность наглядную, на видимом уровне. Порядок порождает порядок. Эшборн предположил, что следующим уровнем упорядоченности могут стать автоматы, работающие совместно и согласованно. Но возможно ли такое? Ведь для того, чтобы эффективно работать вместе, им необходимо общаться между собой, но автоматы немы. А существуют ли иные способы, с помощью которых автоматы смогут обмениваться информацией, совершая сложные действия?

Внезапно до Роберта дошло, что он уже возле мануфактуры. К тому времени стемнело, но Стрэттон хорошо знал дорогу в кабинет. Он открыл своим ключом главную дверь здания и зашагал по галерее.

Добравшись до коридора, куда выходили двери кабинетов номинаторов, он увидел свет, пробивающийся сквозь матовое стекло в двери своего кабинета. Роберт точно помнил, что погасил перед уходом газовые рожки. Он подошел к двери, распахнул ее и застыл, потрясенный увиденным.

Перед столом на полу лицом вниз лежал мужчина со связанными за спиной руками. Стрэттон тут же подбежал, перевернул его и увидел, что это Бенджамин Рот, каббалист. Мертвый. Несколько пальцев у него оказались сломаны - его пытали, прежде чем убить.

Бледный и дрожащий, Роберт выпрямился. Его кабинет был перевернут вверх дном. Книжные полки опустели, все книги валялись на дубовом полу. Бумаги со стола исчезли, рядом лежали выдвижные ящики с бронзовыми ручками, опустошенные и перевернутые. След из разбросанных бумаг вел к распахнутой двери мастерской, и ошеломленный Стрэттон направился туда.

Неизвестный злодей уничтожил и десятипальцевый автомат Стрэттона - нижняя половина туловища лежала на полу, а остальное превратилось в гипсовые обломки и пыль. Глиняные модели рук на рабочем столе сплющены в лепешки, их чертежи сорваны со стен и разодраны в клочки. Чаны для замешивания гипса доверху забиты бумагами из кабинета. Присмотревшись, Стрэттон заметил, что они щедро политы ламповым маслом.

Он услышал за спиной звук и обернулся к кабинету. Его входная дверь захлопнулась, а из-за нее выступил широкоплечий мужчина - он прятался за ней с того момента, когда вошел Стрэттон.

– Хорошо, что ты пришел, - процедил незнакомец и смерил Роберта хищным взглядом убийцы.

Стрэттон выскочил через заднюю дверь мастерской и помчался по коридору. За его спиной топали башмаки преследователя.

Роберт мчался сквозь погруженное в темноту здание, пробегая через мастерские с кучами кокса и железных прутьев, тиглями и литейными формами, освещенными лунным светом, заливающим стеклянную крышу. В одной из мастерских он остановился, чтобы перевести дух, и понял, насколько громко раздается его топот в пустом здании. Прячась, он получит лучший шанс на спасение, чем убегая. Отдаленный топот преследователя также оборвался - убийца тоже сделал выбор в пользу скрытности.

Роберт огляделся в поисках подходящего укрытия. Его окружали чугунные автоматы в различной стадии завершенности; он находился в отделочном помещении, где отпиливали литники и обрабатывали напильниками поверхности. Спрятаться здесь было негде, и он уже решил было двинуться дальше, когда заметил нечто вроде связки ружей, установленных на ножки. Приглядевшись, он опознал в этой конструкции боевой автомат.

Их изготовляли по заказам военного министерства: орудийные лафеты и скорострельные устройства вроде этого, сами поворачивающие связки ружейных стволов. Отвратительные штуковины, но они проявили себя неоценимыми в Крыму, а их изобретатель стал пэром. Стрэттон не знал имен для оживления оружия - они приравнивались к военным секретам, - однако автоматическим был лишь корпус, куда устанавливались ружейные стволы, а их спусковые устройства были чисто механическими. И если он сумеет развернуть корпус в нужном направлении, то сможет нажать на спусковой крючок.

Роберт тут же выругал себя за тупость - ведь оружие не заряжено! И он прокрался в соседнюю комнату.

Он оказался в упаковочной, забитой сосновыми ящиками и охапками соломы. Пригнувшись за ящиками, он пробрался к дальней стене. Сквозь окно он увидел задний двор фабрики, куда перед отправкой вывозили готовые автоматы. Через двор ему не выбраться: ворота на ночь заперты. Единственный выход - через главную дверь, однако, направившись обратно, он рискует наткнуться на убийцу. Необходимо как-то добраться до керамического цеха.

Возле двери упаковочной послышались тихие шаги. Стрэттон нырнул за штабель ящиков и неожиданно всего в нескольких футах от себя заметил боковую дверцу. Крадучись, он приоткрыл ее, пробрался в соседнее помещение и закрыл за собой дверь. Услышал ли его преследователь? Он выглянул в забранное решеткой окошечко на двери. Убийцу Роберт не увидел, и у него появилась уверенность, что тот не заметил его исчезновения, а сейчас, скорее всего, обыскивает упаковочную.

Стрэттон обернулся и мгновенно осознал свою ошибку. Дверь в керамический цех находилась в противоположной стене. А он забрался в кладовую, где рядами стояли готовые автоматы, но другого выхода не имелось. И запора на двери тоже не было. Он сам загнал себя в тупик.

Не найдется ли в кладовой что-нибудь, пригодное в качестве оружия? Среди автоматов Роберт разглядел приземистую шахтную модель, чьи руки заканчивались огромными кирками - увы, намертво привинченными к конечностям. Снять кирку он не мог.

Стрэттон услышал, как убийца начал открывать все двери подряд и обыскивать кладовые. И тут он заметил возле двери другой автомат - грузчика для переноски предметов на склад и обратно.

Грузчик оказался человекообразным - единственный такой автомат в кладовой. У Стрэттона родилась идея.

Он ощупал затылок грузчика. Имена для них уже давно стали всеобщим достоянием и не охранялись патентами, поэтому щель для имени не имела замка, а из горизонтальной прорези в чугуне торчал кончик пергаментной полоски. Роберт достал из кармана пальто блокнот и карандаш, которые всегда носил с собой, и оторвал кусочек чистого листа. В темноте он быстро написал семьдесят две буквы в знакомой комбинации и сложил бумагу в плотный квадратик.

– Подойди к двери и встань как можно ближе к ней, - прошептал он грузчику. Чугунная фигура шагнула вперед и направилась к двери. Двигалась она плавно, но медленно, а убийца мог подойти к этой кладовой в любой момент. - Быстрее! - прошипел Стрэттон. Грузчик повиновался.

Едва он добрался до двери, как Роберт увидел сквозь решетку преследователя.

– Отойди с дороги! - рявкнул убийца автомату.

Всегда послушный автомат переступил с ноги на ногу, собираясь шагнуть назад, и тут Стрэттон выдернул из щели пергамент с именем. Убийца навалился на дверь, но Стрэттон успел сунуть в щель новое имя, как можно глубже затолкав в нее квадратик бумаги.

И грузчик вновь зашагал вперед, теперь уже быстрой и четкой поступью, уподобившись игрушечной кукле Роберта, только размером с человека. Он немедленно уперся в дверь, но это его не смутило, и он все так же равномерно топал, удерживая ее закрытой. Каждый взмах его рук оставлял свежие отметины на дубовых дверных досках, а обутые в резиновые башмаки ноги глухо ударялись о кирпичный пол. Стрэттон отступил в глубь кладовой.

– Стой! - приказал убийца. - Стой, болван! Стоять!

Автомат продолжал маршировать, не обращая внимания на команды. Убийца давил на дверь, но тщетно. Тогда он принялся ударять в нее плечом, всякий раз слегка отталкивая автомат, но тот снова напирал на дверь, не позволяя мужчине протиснуться в образующуюся щель.

На несколько секунд человек оставил безуспешные попытки, но вскоре между прутьями решетки показался какой-то предмет - убийца начал отдирать ее ломиком. Заскрежетав, решетка выскочила, освободив окошко. Убийца сунул в него руку и стал шарить по затылку автомата, отыскивая пергамент с именем. Но Роберт загнал бумажку в щель слишком глубоко.

Рука втянулась обратно, в окошке показалось лицо убийцы.

– Умником себя вообразил? - крикнул он. - Еще посмотрим, кто из нас умник. - Лицо исчезло.

Стрэттон слегка расслабился. Неужели противник отступил? Прошла минута, Роберт думал о своем следующем ходе… Можно подождать открытия фабрики, убийца не останется внутри, когда начнут приходить люди.

Внезапно в окошке опять появилась рука, теперь уже с кувшином. Зловещий незнакомец плеснул жидкость на голову автомата, облив и его спину. Рука исчезла. Роберт услышал, как чиркнула спичка, затем рука, держащая огонек, проникла в окошко и коснулась автомата.

Залитая ламповым маслом чугунная фигура вспыхнула, ярко осветив кладовую. Стрэттон прищурился - свет и тени плясали на полу и стенах, превращая кладовую в место какого-то друидского обряда. От жара автомат стал еще быстрее перебирать ногами, подобно охваченному неистовством жрецу, и внезапно замер - бумажка с именем загорелась, и буквы поглотило пламя.

Огонь постепенно угас, но не успевшим вновь привыкнуть к темноте глазам Стрэттона кладовая показалась погруженной во мрак. По доносящимся звукам он догадался, что убийца снова толкает дверь и на сей раз ему удалось отодвинуть чугунную фигуру и проникнуть в кладовую.

– Все, пора кончать игру.

Роберт попытался выскочить в приоткрытую дверь, но незнакомец легко перехватил его и ударил по голове, свалив на пол.

Стрэттон потерял сознание всего на несколько секунд, но к тому времени он уже лежал лицом вниз, прижатый коленом убийцы. Тот сорвал с запястья Роберта амулет здоровья и связал за спиной руки, с такой силой затянув веревку, что ее грубые волокна содрали кожу.

– Каким же надо быть человеком, чтобы согласиться на такое? - выдохнул Стрэттон, ощущая щекой кирпичный пол.

Убийца усмехнулся:

– А люди все равно что автоматы. Покажи парню клочок бумаги да напиши на нем подходящую цифру, и он сделает все, что тебе нужно.

В кладовой посветлело - незнакомец зажег масляную лампу.

– А если я заплачу больше, ты меня отпустишь?

– Не могу. Я ведь должен думать о своей репутации, верно? А теперь - к делу. - Он схватил Стрэттона за левый мизинец и резким движением сломал его.

Боль потрясла Роберта, она оказалась настолько сильной, что Стрэттон едва не потерял сознание, расслышав свой крик словно сквозь туман.

Начался допрос:

– Отвечай на вопросы честно. Ты держишь дома копии своей работы?

– Да. - Роберт мог отвечать лишь слово за словом. - В столе. В кабинете.

– И другие копии нигде не припрятаны? Скажем, под полом?

– Нет.

– У твоего дружка наверху копий не оказалось. Но, может, они есть у кого-то другого?

– Нет, - прошептал Стрэттон, понимая, что не имеет права вывести его на Дэррингтон-холл.

Мужчина вытащил из пальто Стрэттона записную книжку и принялся ее неторопливо перелистывать.

– Писем не отправлял?

– Ничего такого, чтобы кто-либо смог повторить мою работу.

– Лжешь. - Убийца стиснул безымянный палец Роберта.

– Нет! Это правда! - едва не взвизгнул Стрэттон.

И тут он услышал глухой удар, а давление на спину сразу ослабло. Он осторожно поднял голову и обернулся. Его мучитель лежал без сознания на полу. Над ним возвышался Дэвис с кожаной дубинкой в руке.

Отложив оружие, Дэвис присел и развязал Стрэттона.

– Вы сильно пострадали, сэр?

– Он сломал мне палец. Дэвис, как вы здесь?..

– Меня послал лорд Филдхарст. Как только узнал, с кем связался Уиллоуби.

– Слава Богу, что вы подоспели вовремя. - Стрэттон понимал иронию ситуации - его приказал спасти тот самый человек, против которого он устроил заговор, - но сейчас испытывал к нему лишь искреннюю благодарность.

Дэвис помог Роберту подняться и вернул ему записную книжку, затем связал убийцу его же веревкой.

– Сперва я зашел в ваш кабинет. Кто тот парень, что лежит там?

– Его зовут… звали Бенджамин Рот, - ответил Стрэттон и кратко рассказал о предыдущей встрече в каббалистом. - Понятия не имею, что он там делал.

– У многих религиозных личностей есть что-то от фанатиков, - заметил Дэвис, проверяя, надежно ли связан убийца. - Раз вы отказались поделиться с ним своими знаниями, он, наверное, счел себя вправе раздобыть их сам. Пробрался к вам в кабинет, но тут ему не повезло, потому что заявился этот тип.

– Надо было дать Роту то, что он просил, - пробормотал Роберт, охваченный раскаянием.

***

Дэвис туго забинтовал сломанный палец Стрэттона и заверил, что Королевское общество без лишнего шума позаботится о любых последствиях ночных событий. Заляпанные маслом бумаги из кабинета Стрэттона сложили в чемодан, чтобы он смог рассортировать их на досуге и подальше от мануфактуры. К тому времени, когда они закончили, за Стрэттоном прибыл экипаж из Дэррингтон-холла - он выехал одновременно с Дэвисом, который помчался в Лондон на самобеглой гоночной коляске. Стрэттон уселся в экипаж, прихватив чемодан с бумагами, а Дэвис остался, чтобы разобраться с убийцей и позаботиться о теле каббалиста.

Всю поездку Роберт понемногу прикладывался к фляжке с бренди, пытаясь успокоить нервы. Приехав в Дэррингтон-холл, он испытал облегчение - хотя поместье и представляло для него определенную опасность, все же здесь ему не грозила гибель от руки наемного убийцы. К тому времени, когда он подошел к двери своей комнаты, паника успела смениться усталостью, и вскоре он крепко заснул.

Наутро, уже совсем успокоившись, он принялся за сортировку привезенного с собой чемодана с бумагами. Раскладывая их в исходные стопки, Стрэттон обнаружил незнакомую записную книжку. Ее страницы заполняли буквы еврейского алфавита, скомпонованные в знакомые схемы номинальной интеграции и факторизации, однако на других страницах записи также оказались на иврите. Охваченный повторным приступом вины, он понял, что книжка, должно быть, принадлежала Роту - убийца вытащил ее из кармана каббалиста и бросил в бумаги Стрэттона, обреченные на сожжение.

Роберт уже собрался было отложить ее, но любопытство пересилило: ему еще не доводилось видеть записную книжку каббалиста. Большая часть терминологии оказалась архаичной, но он вполне с ней справился. А среди заклинаний и лексических диаграмм обнаружился и эпитет, позволяющий автомату написать собственное имя. Читая, Стрэттон понял, что это достижение Рота даже более элегантно, чем он представлял.

Эпитет описывал не конкретный набор физических действий, а общее понятие рефлективности. Имя, включающее эпитет, становилось автонимом [Самоназвание. Здесь - самоименованное слово.]. В примечании указывалось, что подобное имя станет проявлять свою лексическую суть посредством любых доступных телу действий. Чтобы написать свое имя, оживленному телу даже не требовались руки. Если правильно внедрить эпитет в имя, то даже фарфоровая лошадка сможет справиться с задачей, двигая копытом по земле.

А в комбинации с созданными Стрэттоном эпитетами «ловкости», эпитет Рота и в самом деле позволит автоматам выполнять большую часть действий, необходимых для своего воспроизводства. И автомат сумеет отлить тело, идентичное своему, написать собственное имя и вставить его в копию, оживив ее. Однако он не сможет обучить новичка навыкам скульптора, поскольку автоматы не могут говорить. Автомат, способный действительно воспроизвести себя без помощи человека, все еще оставался недостижим, но даже такое приближение к мечте привело бы каббалистов в восторг.

Казалось несправедливым, что автоматы воспроизводить настолько проще, чем людей. Создавалось впечатление, что если проблему воспроизводства автоматов необходимо решить всего раз, то воспроизводство людей - сизифов труд, потому что с каждым последующим поколением сложность требуемого имени возрастает.

И внезапно Стрэттон понял, что ему нужно вовсе не имя, которое удваивает физическую сложность, а такое, которое обеспечивает лексическое дублирование.

Решение элементарно: надо наложить на яйцеклетку автоним и тем самым индуцировать зародыш, имеющий собственное имя.

Как сначала и предполагалось, имя будет иметь две версии - для индуцирования мужских и женских зародышей. Женщины, зачатые подобным образом, будут фертильны, как обычно. Мужчины же, зачатые таким способом, тоже будут фертильны, но иначе: их сперматозоиды будут лишены уже сформированных зародышей, зато на своей поверхности они будут нести одно из двух имен - дубликаты имен, исходно отпечатанных стеклянными иглами. И когда такой сперматозоид коснется яйцеклетки, это имя индуцирует возникновение нового зародыша. А человеческий род сможет воспроизводить себя без медицинского вмешательства, потому что станет нести имя внутри себя.

Он и доктор Эшборн предполагали, что создание животных, способных к воспроизводству, означает снабжение их заранее сформированными зародышами, потому что именно таким способом пользуется природа. В результате они проглядели другую возможность: если существо может быть выражено именем, то воспроизводство такого существа эквивалентно копированию имени. И вместо крошечного аналога своего тела организм может содержать внутри себя свой лексический образ.

Человечество одновременно станет и передатчиком имени, и его продуктом. Каждое поколение будет и сосудом, и его содержимым - эхом самовоспроизводящейся реверберации [Звучание, сохраняющееся после выключения источники звука.].

Стрэттон уже предвидел наступление дня, после которого человеческий род сможет существовать столь долго, сколько позволит его собственное поведение, когда его выживание или гибель будут зависеть исключительно от его действий, и оно не исчезнет просто потому, что завершится отведенный ему срок. На протяжении геологических эпох другие виды могут расцветать и увядать, подобно цветам, но человечество проживет столько, сколько сможет.

Теперь никакая группа людей не сумеет регулировать численность другой, и личность сохранит свободу при воспроизводстве себе подобных. Рот намеревался применить его эпитет совсем для другого, но Стрэттон надеялся, что каббалист счел бы такое решение достойным. К тому времени, когда истинная мощь автонима станет очевидной, во всем мире появится целое поколение людей, унаследовавших при рождении имя, и уже не найдется способа, с помощью которого любое правительство сумеет контролировать воспроизводство. Лорд Филдхарст и его последователи придут в ярость, и настанет время, когда за все придется платить, но Роберта такая судьба не страшила.

Он торопливо уселся за стол и положил рядом две записные книжки, свою и Рота. Взял чистый лист бумаги и начал записывать свои идеи о том, как можно вставить эпитет Рота в эоним для человека. А мысленно он уже переставлял буквы, подбирая комбинацию, означающую одновременно и человеческое тело, и самое себя - онтогенический код вида, спрессованный в семьдесят две буквы.

Ted Chiang

«Seventy-Two Letters»

2000

Тед Чан

Тебе нравится, что ты видишь?

Liking What You See: A Documentary © Ted Chiang, 2002 © Перевод. А. Комаринец, 2005

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ ФИЛЬМ

Красота — обещание счастья.

Стендаль

    Теймера Лайонс, студентка первого курса Пемблтонского университета:

    Просто ушам своим не верю. В прошлом году я была в кампусе на экскурсии и ни слова об этом не слышала. А теперь только я приехала, и выясняется, что ребята хотят сделать калли обязательной. Поступая в колледж, я надеялась, что хоть тут смогу от нее освободиться, ну знаете, смогу быть как все остальные. Знай я, что есть хотя бы шанс терпеть ее еще пять лет, то, наверное, выбрала бы другой колледж. Такое чувство, что меня надули.

    На следующей неделе мне исполнится восемнадцать, и в день рождения мне отключат калли. Если они проголосуют за то, чтобы калли стала обязательным условием обучения, я просто не знаю, что буду делать. Переведусь, наверное. А сейчас мне хочется останавливать людей на улице и говорить им: «Голосуйте против». Есть, наверное, какая-нибудь кампания, в которой могла бы поучаствовать.

    Мария де Соуза, студентка третьего курса, президент «Студенческого Равенства Повсюду» (СРП):

    Наша цель очень проста. У Пемблтонского университета есть Кодекс Этичного Поведения, который был создан самими студентами, и все абитуриенты, записываясь к нам, соглашаются его придерживаться. Выдвинутая нами инициатива добавила бы к кодексу поправку, требующую от студентов ставить себе каллиагнозию на время своего обучения.

    Подтолкнул нас к этому выпуск виртуальной версии «Облика». Это программное обеспечение, которое, когда вы смотрите на людей через виртуальные очки, позволяет увидеть, как они выглядели бы после косметической операции. Для определенной группы студентов такие игры стали своего рода развлечением, и многие учащиеся колледжей считают их оскорбительными. Когда люди начали говорить об «Облике» как о симптоме более глубокой проблемы нашего общества, мы подумали, что настало время выступить с нашим проектом.

    Эта глубокая проблема общества — дискриминация по внешности. Десятилетиями люди с готовностью говорили о расизме и сексизме, но до сих пор еще отмалчиваются, когда речь заходит о внешнизме. Тем не менее предубеждение против людей, внешне непривлекательных, распространено крайне широко. Плохо уже то, что люди руководствуются им, хотя никто их этому не учит, но вместо того чтобы побороть эту тенденцию, современное общество активно ее подкрепляет.

    Просвещать людей, заставлять их задуматься над этой проблемой крайне важно, но это недостаточно. Вот тут на помощь приходит технология. Считайте каллиагнозию своего рода привитой зрелостью. Она позволяет вам делать то, что, как вы и сами знаете, следует делать: не обращать внимания на внешнее, чтобы заглянуть глубже.

    Мы считаем, что настало время сделать калли общепринятой. До сего момента движение калли имело лишь незначительный вес в кампусах колледжей, просто еще одной альтернативной общественной группой. Но Пемблтон не похож на остальные университеты, и мне кажется, наши студенты готовы к калли. Если инициатива встретит поддержку здесь, мы подадим пример другим учебным заведениям и, в конечном итоге, обществу в целом.

    Йозеф Вайнгартнер, невропатолог:

    Это заболевание принято называть скорее ассоциативной, а не апперцепционной агнозией[1]. То есть она не нарушает способность к визуальному восприятию, только мешает больному распознавать увиденное. Каллиагностик прекрасно воспринимает лица. Он или она способны уловить разницу между острым подбородком и срезанным, носом прямым или с горбинкой, кожей чистой или с сыпью. Он или она просто не испытывают никакой эстетической реакции на эти различия.

    Каллиагнозия возможна благодаря существованию в мозге определенных нейронных проводящих путей. У всех животных имеются критерии оценки репродуктивного потенциала предполагаемых партнеров, и у них развилась нейронная «схема» для распознавания этих критериев. Интеракция людей в обществе сосредоточивается на лицах, поэтому наша «схема» более всего настроена на то, как репродуктивный потенциал данного индивидуума проявляется в его или ее лице. Работу этой «схемы» вы испытываете как ощущение того, что индивидуум красив или безобразен или нечто среднее. Блокируя нейронные проводящие пути, отвечающие за оценку этих черт, мы привносим каллиагнозию.

    Учитывая, как часто меняется мода, людям бывает трудно вообразить, что есть абсолютные маркеры красивого лица. Но оказывается, что, когда людей различных культур просят распределить фотографии по привлекательности лиц, картина возникает вполне определенная. Даже грудные дети проявляют те же предпочтения некому типу лиц. Это позволяет нам вычленить ряд черт, общих для представлений о красивом лице.

    Вероятно, самая очевидная среди них — чистая кожа. Она эквивалентна яркому оперению у птиц или блестящему меху у млекопитающих. Хорошая кожа — наилучший отдельно взятый показатель молодости и здоровья и ценится в любой культуре. Угри, возможно, сами по себе не страшны, но выглядят как более серьезное заболевание, вот почему они вызывают у нас неприязнь.

    Другая черта — симметричность. Мы можем не отдавать себе отчета в миллиметровых различиях между чьей-нибудь левой и правой стороной, но замеры показывают, что индивидуумы, имеющие рейтинг наиболее привлекательных, наиболее симметричны. И хотя наши гены всегда стремятся именно к симметрии, достичь ее в ходе развития очень трудно. Любой стрессорный фактор в окружении — к примеру, недостаточное питание, заболевание, паразиты — приводит в ходе роста к асимметрии. Симметрия подразумевает сопротивляемость подобным стрессам.

    Прочие черты связаны с пропорциями лица. Нас обычно привлекают те пропорции, которые близки к средним для населения. Совершенно очевидно, что они зависят от того, к населению какой страны или местности вы принадлежите, но близость к середине обычно указывает на здоровый генотип. Единственные отклонения от середины, которые люди неизменно находят привлекательными, — преувеличения вторичных половых признаков.

    В основе своей каллиагнозия есть отсутствие реакции на эти черты, не более того. Каллиагностики не слепы к моде или культурным стандартам красоты. Если черная губная помада — «последний писк», каллиагнозия не заставит вас забыть про нее, хотя вы можете и не замечать различия между лицом хорошеньким и лицом простеньким, но с накрашенными этой помадой губами. Если все кругом насмехаются над людьми с широкими носами, к вам эта манера тоже пристанет.

    Поэтому каллиагнозия сама по себе не может устранить дискриминацию по внешности. Она скорее уравнивает шансы: снимает врожденное предубеждение, тенденцию к возникновению подобной дискриминации. Таким образом, если вы хотите научить людей не обращать внимания на внешнее, вам не придется вести неравный бой. В идеале вы начинаете с окружения, где все приняли каллиагнозию, а затем переносите это пренебрежение внешним на общество.

    Теймера Лайонс:

    Меня часто спрашивают, каково мне было в «Сейбруке», как это расти с капли. Честно говоря, пока ты маленькая, ничего особенного; говорят же: то, с чем растешь, кажется тебе нормальным. Мы знали, что есть нечто, что видят другие люди, а мы не можем, но это вызывало только любопытство, не более того.

    Например, мы с друзьями смотрели кино и пытались угадать, кто взаправду красивый, а кто нет. Мы утверждали, будто можем определить, но на самом деле не могли — одних только лиц нам было мало. Мы просто полагались на то, кто главный герой, кто его друг — все же знают, что главный герой или героиня всегда красивее друга или подруги. Это не на сто процентов верно, но обычно можно определить, если смотришь мелодраму, в которой главный герой не может не быть красавцем.

    А вот взрослея, начинаешь задумываться. Тусуясь с ребятами из других школ, мы иногда чувствовали себя странно, потому что у нас есть калли, а у них нет. Не всем это важно, вот только постоянно напоминает тебе, что есть что-то, чего ты видеть не можешь. А тогда начинаешь ссориться с родителями, потому что они не дают тебе увидеть реальный мир. Но что с ними спорить? От них никогда толку не добьешься.

    Ричард Хеймилл, основатель «Школы Сейбрук»:

«Сейбрук» выросла из нашей жилищной коммуны. Тогда у нас было около двух десятков семей, и мы пытались создать общину на основе общих ценностей. У нас было собрание о том, сможем ли мы организовать альтернативную школу для наших детей, и один родитель поднял проблему влияния средств массовой информации на подростков. В каждой семье дети просили разрешения сделать косметическую операцию, чтобы выглядеть как топ-модели. Родители сопротивлялись как могли, но невозможно изолировать детей от мира: они живут в обществе, одержимом имиджем.

    Приблизительно в то же время разрешился комплекс правовых проблем, связанных с каллиагнозией, и разговор перешел на это. В калли мы увидели выход: что, если бы мы могли жить в среде, где люди не судили бы друг о друге по внешнему виду? Что, если бы мы могли воспитывать своих детей в такой среде?

    Школа началась с занятий для детей из семей коммуны, но в новостях стали появляться сообщения о других школах каллиагнозии, и вскоре нас уже стали спрашивать, нельзя ли записать к нам ребенка, не присоединяясь к жилищной коммуне. Со временем мы учредили «Сейбрук» как частную школу, не связанную с коммуной. Но нашим требованием стало: родители должны принять каллиагнозию на то время, что их дети учатся у нас. Сейчас вокруг нас возник целый городок каллиагнозии, и все благодаря школе.

    Рейчел Лайонс:

    Мы с отцом Теймеры много думали, прежде чем записать ее туда. Мы поговорили с людьми из городка, нашли, что нам нравится их подход к образованию, но для меня именно визит в школу решил дело.

    В «Сейбруке» выше нормального число учащихся с косметическими аномалиями, как, например, рак кости, оспины, пурпурные родимые пятна, и сходными заболеваниями. Родители перевели их сюда, чтобы уберечь от остракизма со стороны других учеников, и это сработало. Помнится, когда я приехала в первый раз, то увидела, как двенадцатилетки, выбирая президента класса, проголосовали за девочку, у которой были шрамы на пол-лица. Она была на удивление раскованна и популярна у сверстников, которые в любой другой школе, вероятно, от нее бы отвернулись. И я подумала: мне бы хотелось, чтобы именно в таком окружении росла моя дочь.

    Девочкам всегда говорили, что их ценность связана с внешними данными; что их достижения возрастают, если сами они хорошенькие, и преуменьшаются, если они некрасивы. И даже хуже, некоторые девочки вбивают себе в голову, что они смогут пройти по жизни, полагаясь только на внешность, и потому никогда не развивают мозги и не учатся думать. Мне хотелось уберечь Теймеру от подобного влияния.

    Быть симпатичной, по существу, пассивное качество; даже когда ты работаешь над собой, то работаешь над тем, чтобы быть пассивной. Мне хотелось, чтобы Теймера оценивала себя с точки зрения того, что она может сделать как мозгами, так и телом, а не с точки зрения того, насколько она декоративна. Я не хотела, чтобы она стала пассивной, и рада сказать, что этого не произошло.

    Мартин Лайонс:

    Я не против, если, став взрослой, Теймера решит избавиться от капли. Мы никогда не собирались лишать ее выбора. Но в подростковом возрасте и так полно стрессов, давление сверстников может сломать ребенка, как бумажный стаканчик. Постоянно думать о том, как выглядишь, еще один путь к подростковой депрессии, и на мой взгляд, все, что может ослабить этот гнет, на пользу.

    В зрелом возрасте мы лучше подготовлены к тому, чтобы решать проблемы своей внешности. Тебе комфортнее в собственной шкуре, ты более уверен в себе, более защищен. «Красивое» у тебя лицо или нет, но шансов на то, что ты будешь нравиться самому себе, намного больше. Разумеется, не все достигают зрелости в одном и том же возрасте. Одни уже достигли его в шестнадцать, другие не достигают его до тридцати или сорока. Но восемнадцать — это возраст юридической правомочности, когда каждый получает право сам принимать решения, и можно только довериться своему ребенку и надеяться на лучшее.

    Теймера Лайонс:

    Странный у меня вышел день. Хороший, но странный. Сегодня утром мне отключили калли.

    Отключить ее совсем просто. Медсестра налепила на меня сенсоры, надела мне шлем, а потом показала стопку фотографий с разными лицами. Затем с минуту она стучала по клавиатуре и сказала: «Я отключила калли». Вот и все. Я думала, может, почувствую что-нибудь, когда это случится, но ничего. Потом она снова показала мне фотографии, чтобы удостовериться, все ли в порядке.

    Когда я опять поглядела на лица, некоторые показались мне... иными. Вроде как они светились, были более живыми или еще что-то. Это трудно описать. После медсестра показала мне результаты теста, и там были кривые и графики того, как расширялись у меня зрачки, насколько хорошо моя кожа проводила электричество и тому подобное. И на тех лицах, которые казались иными, графики взлетали вверх. Она сказала, что это красивые лица.

    Она предупредила, что я сразу буду замечать, как выглядят лица других людей, но прошло некоторое время, прежде чем я испытала хоть что-то, увидев саму себя. Наверное, к своему лицу слишком привыкаешь.

    Ну да, посмотрев в первый раз в зеркало, я решила, что вид у меня в точности как раньше. С тех пор как я вернулась от врача, народ в кампусе определенно выглядит по-другому, но я так и не уловила разницы в том, как сама выгляжу. Я весь день смотрела в зеркала. Сначала мне было страшно: вдруг я уродина, и это уродство в любую минуту проявится, скажем, сыпь или еще что. Поэтому я все всматривалась в зеркало и ждала, но ничего не случилось. Поэтому я, наверное, все-таки не уродина, иначе я бы заметила, но это же значит, что я и не красавица, потому что это я бы тоже заметила. А значит, я самая обычная, ну сами понимаете. Самая что ни на есть средненькая. Пожалуй, не так уж и плохо.

    Йозеф Вайнгартнер:

    Индуцирование агнозии означает стимулирование определенной лезии, повреждение ткани. Мы делаем это с помощью программируемого фармацевтического препарата, называемого «нейростп». Его можно считать высокоизбирательным анестетиком, активация и нацеливание которого находятся под динамичным контролем. Мы активируем и дезактивируем «нейростат», передавая сигналы через надетый на пациента шлем. Шлем также предоставляет соматические ориентирующие данные, позволяющие молекулам «нейростата» войти в строго определенные синапсы. Это позволяет нам активировать «нейростат» только в конкретном отделе тканей мозга и поддерживать нервные импульсы в нем ниже специфически указанного порога.

    Первоначально «нейростат» был разработан для купирования приступов эпилепсии и для снятия хронических болей; он позволяет нам лечить даже самые тяжелые случаи этих заболеваний, избегая побочных эффектов медикаментозных препаратов, которые затрагивают нервную систему в целом. Позднее были разработаны различные протоколы «нейростата» как лечение маниакально-депрессивного синдрома, психоза навязчивого поведения и ряда других заболеваний. В то же время «нейростат» приобрел неоценимое значение как средство в исследованиях физиологии мозга.

    Один из способов, к которому невропатологи традиционно прибегали в изучении специализации функций мозга, — это наблюдение за поражениями, приводящими к разного рода лезиям. Очевидно, что этот метод имеет свои ограничения, потому что лезии, вызванные заболеванием или травмой, зачастую воздействуют на целый ряд функциональных областей. «Нейростат» же может быть активирован на крошечном участке мозга, по сути, стимулируя лезию настолько локализованную, что она никогда не возникла бы естественным путем. И когда вы дезактивируете «нейростат»,  лезия исчезает и мозг возвращается к нормальному функционированию.

    Тем самым невропатологи смогли индуцировать широкий спектр агнозий. Наиболее актуальна здесь прозопагнозия, то есть неспособность узнавать людей по их лицам. Прозопагностик не может узнать друзей или членов семьи, пока они не скажут чего-нибудь, он не в состоянии даже опознать собственное лицо на фотографии. Это не когнитивная или перцептивная проблема: прозопагностик может идентифицировать людей по прическам, одежде, духам, даже по походке. Недостаток ограничивается исключительно лицами.

    Прозопагнозия всегда была наиболее показательным симптомом того, что в нашем мозгу имеется особая «схема», задача которой — визуальная обработка лиц: мы смотрим на лица иначе, чем на все остальное. И узнавание чьего-то лица — одна из задач визуальной обработки, которую мы проделываем. Есть также смежная «схема», отвечающая за распознавание выражений лица и даже за обнаружение направления взгляда другого человека.

    Любопытно в прозопагностиках то, что, даже не будучи в состоянии узнать лицо, они все же составляют мнение, привлекательно это лицо или нет. Когда им предлагают расположить фотографии по степени привлекательности изображенных на них лиц, прозопагностики раскладывают их приблизительно в том же порядке, что и все прочие тестируемые. Эксперименты с использованием «нейростата» позволили исследователям идентифицировать нейрологическую «схему», отвечающую за восприятие красоты в лицах, и там самым, по сути, изобрести каллиагнозию.

    Мария деСоуза:

    СРП добилась установки дополнительных шлемов «нейростат» - программирования в студенческом медицинском кабинете и того, чтобы каллиагнозия стала доступна любому, кто ее пожелает. Не нужно даже записываться на прием, достаточно просто прийти. Мы предлагаем всем студентам хотя бы на день ее попробовать, чтобы понять, каково это. Поначалу кажется довольно странным не знать, красив стоящий перед тобой человек или безобразен, но со временем понимаешь, как положительно это сказывается на твоем взаимодействии с другими людьми.

    Многие беспокоятся, не лишит ли калли их сексуальности, но на деле физическая красота — лишь малая толика того, что делает человека привлекательным в глазах противоположного пола. Не важно, как он выглядит, гораздо важнее, как он себя ведет: его слова, его интонации, его манера держать себя, его язык жестов. И как он на тебя реагирует. Меня в парнях привлекает среди прочего то, насколько тот или иной во мне заинтересован. Это как обратная связь: ты замечаешь, что он на тебя смотрит, потом он видит, что ты на него смотришь, а отсюда все нарастает как снежный ком. Калли тут ничего не меняет. Плюс остается еще воздействие феромонов; по всей видимости, калли никак на нем не сказывается.

    Еще людей тревожит, не покажутся ли им из-за калли все лица одинаковыми. Нет, не покажутся. Лицо человека отражает его личность, и если уж на то пошло, то капли только проясняет ситуацию. Знаете поговорку, что после определенного возраста сам несешь ответственность за свое лицо? С калли по-настоящему понимаешь, насколько это верно. Одни лица выглядят ну просто никакими, особенно молодые, признанно хорошенькие. Лишенные физической красоты, они просто скучны. Но лица, через которые проглядывает личность, смотрятся так же хорошо, как раньше, может, даже лучше. Как будто видишь их суть.

    Кое-кто также спрашивает об обязательном введении. Мы ничего подобного не планируем. Верно, существует программа, позволяющая определить, есть у человека калли или нет, — за счет анализа перемещения взгляда. Но она требует большого массива данных, и камеры службы безопасности в кампусе не имеют нужного разрешения. Всем пришлось бы носить при себе личные цифровые камеры и делиться данными. Мы считаем, что как только люди попробуют калли, они сами поймут ее преимущества.

    Теймера Лайонс:

    Ну надо же! Я хорошенькая! Проснувшись сегодня утром, я сразу пошла к зеркалу — такое ощущение, будто я совсем маленькая и сегодня Рождество. И все равно ничего — лицо у меня осталось самое простое. Потом я даже (смеется) пыталась застать себя врасплох, заглядывая в зеркало искоса, — не сработало. Поэтому я была... ну... разочарована и вроде бы смирилась с судьбой.

    А сегодня днем я пошла погулять с соседкой по комнате Айной и еще парой девчонок из нашего общежития. Я никому не говорила, что отключила

    калли, так как мне хотелось сперва самой к этому привыкнуть. Так вот, мы пошли в закусочную на другом конце кампуса, я там раньше никогда не бывала. Мы сидели за столом, болтали, я оглядывалась по сторонам, просто смотрела, как выглядят люди без калли. И увидев, что на меня смотрит одна девушка, подумала: «Она и впрямь хорошенькая». А потом (смеется) — звучит очень глупо, — потом я сообразила, что задняя стена закусочной одно сплошное зеркало, и я смотрю на себя саму!

    Это невозможно описать словами, я испытала невероятное облегчение! Просто не могла перестать улыбаться! Айна спросила, чему я так радуюсь, а я просто покачала головой. Я пошла в уборную, чтобы порассматривать себя немного в зеркале.

    В целом хороший был день. Мне правда-правда нравится, как я выгляжу! Хороший был день.

    Из студенческой дискуссии в Пемблтонском университете:

    Джефф Уинтроп, студент третьего курса;

    Конечно, нехорошо судить людей по их внешности, но «слепота» не ответ. Главное — просвещение.

    Вместе с дурным калли отбирает и хорошее. Она не просто срабатывает, когда есть возможность дискриминации, она вообще не дает вам распознавать красоту. Существует множество случаев, когда то, что ты смотришь на привлекательное лицо, никому не приносит вреда. Калли не позволяет вам делать подобные различия, а просвещение позволит.

    И знаю, кое-кто скажет, а как же насчет будущего, как же насчет прогресса технологии? Может быть, однажды тебе в мозг сумеют всадить экспертную систему, которая бы говорила: «Это уместная ситуация для восприятия красоты? Если да, наслаждайся, если нет, проигнорируй». Это будет правильно? Будет ли это «привитой зрелостью», о которой сейчас только и говорят?

    Нет, не будет. Это будет не зрелость. Тогда вы предоставите системе принимать решения за вас. Зрелость означает видеть различия, но сознавать, что они не имеют значения. Никаких технологических «путей напрямик» не существует.

    Адеш Сингх, студент третьего курса:

    Никто не говорит о том, чтобы дать экспертной системе принимать за нас решения. Калли идеальна именно потому, что привносимые ею изменения минимальны. Калли не решает за тебя, не препятствует тебе делать что-либо. А что до зрелости, вы проявляете ее сами выбором капли.

    Все знают, что физическая красота никакого отношения к заслугам не имеет: вот чего добилось просвещение. Но даже при самых лучших намерениях на свете люди не отказались от внешнизма. Мы стараемся быть беспристрастными, пытаемся не поддаться на внешнюю красоту, но не в состоянии подавить наши автоматические реакции, и любой, кто утверждает, будто может, принимает желаемое за действительное. Спросите себя: ведете ли вы себя иначе, когда встречаете привлекательного человека и когда встречаете непривлекательного?

    Любое исследование этого вопроса дает одни и те же результаты: внешность помогает пробиться наверх. Нельзя не считать красивых людей более компетентными, более честными, более заслуживающими успеха, чем другие. Все это неправда, но тем не менее их внешность производит на нас именно такое впечатление.

    Калли вас не ослепляет — ослепляет красота. Калли же позволяет вам видеть.

    Теймера Лайонс:

    Поэтому я смотрела на красивых парней в кампусе. Забавно было, странно, но забавно. Скажем, вчера была в кафетерии и увидела парня, который сидел за пару столиков от моего. Я не знала, как его зовут, но все оборачивалась на него посмотреть. Нельзя назвать ничего конкретного, просто его лицо казалось более заметным, чем все прочие. Оно словно напоминало магнит, а мои глаза — стрелки компаса, которые к нему тянутся.

    И посмотрев на него какое-то время, я обнаружила, что так просто вообразить, будто он хороший человек! Я ничего о нем не знала, не могла даже слышать, о чем он говорит, но мне хотелось с ним познакомиться. Странно было, но определенно ничего плохого.

    Из передачи «ОбразоНовости» по сети Американских колледжей:

    Из последних известий об инициативной группе каллиагнозии Пемблтонского университета: редакция «ОбразоНовостей» получила доказательство, что агентство паблик-рилейшнз «Уайатт\Хейэс» заплатило четырем студентам Пемблтонского университета, чтобы они отговаривали своих однокурсников голосовать за проект, не регистрируя свое сотрудничество с агентством. Доказательства включают внутреннюю докладную записку «Уайатт\Хей-эс» с предложением рекрутировать «студентов красивой внешности и с высоким рейтингом популярности», а также расписки о выплатах агентства студентам Пемблтона.

    Файлы были посланы «Воинами СемиоТех», группой культурной войны в эфире, уже взявшей на себя ответственность за многочисленные акты медиа-вандализма.

    Когда по следам репортажа наши сотрудники связались с агентством, «УайатДХейзо осудило это вторжение в свои компьютерные системы.

    Джефф Уинтроп:

    Да, это правда, «УайатДХейэс» мне заплатило, но не купило меня, их сотрудники никогда не предписывали, что именно я должен говорить. Они только дали мне возможность больше времени уделять антикаллийной кампании, в которой я все равно принял бы участие, если бы мне не пришлось зарабатывать деньги репетиторством. Я всего лишь высказывал мои искренние убеждения: калли — плохая идея.

    Пара человек в антикаллийной кампании попросили меня больше не говорить об этой проблеме публично, потому что, на их взгляд, сейчас я только наврежу. Мне жаль, что они так настроены, потому что это просто ad hominem[2]. Если вы считали мои аргументы логичными раньше, то и сейчас ничего не должно было измениться. Но я сознаю, что кое-кто не способен уловить таких различий, и я поступаю так, как лучше для дела.

    Мария деСоуза:

    Этим студентам действительно следовало бы открыто заявить о своих контактах с агентством: у каждого из нас есть знакомые, которые душу готовы продать ради рекламы. Но сейчас, кто бы ни критиковал нашу инициативу, люди задаются вопросом: а не платят ли им? Обратная реакция определенно наносит вред антикаллийной кампании.

    Я считаю комплиментом, что кто-то настолько заинтересовался нашей инициативой, чтобы нанять агентство паблик-рилейшнз. Мы всегда надеялись, что принятие проекта может повлиять на учащихся других школ, а нынешняя ситуация означает, что и крупные корпорации думают так же.

    Мы пригласили президента «Национальной Ассоциации Каллиагнозии» выступить с речью у нас в кампусе. Раньше мы не были уверены, стоит ли нам приглашать представителей общенациональной организации, поскольку их интересы отличаются от наших: ее члены больший упор делают на то, как используют красоту средства массовой информации, мы же в СРП больше заняты проблемами социального равенства. Но учитывая, как среагировали студенты на грязный трюк «УайатДХейэс», ясно, что проблема манипуляции средствами массовой информации способна дать нам то, чего мы добиваемся. Наш наилучший шанс провести проект — воспользоваться гневом на рекламодателей. Социальное равенство последует.

    Из речи, произнесенной в Пемблтонском университете Уолтером Лэмбертом, президентом «Национальной Ассоциации Каллиагнозии»:

    Возьмем кокаин. В своей естественной форме, как листья коки, он притягателен, но не настолько, чтобы перерасти в проблему. Но стоит его перегнать, очистить, и получится вещество, которое ударяет по вашим центрам удовольствия с неестественной интенсивностью. Вот тогда он вызовет зависимость.

    Благодаря рекламодателям красота подверглась сходному процессу. Эволюция наделила нас «схемой», которая реагирует на красивую внешность — называйте это центром удовольствия в том участке коры головного мозга, который отвечает за зрение, — и в нашей естественной среде она была полезна. Но возьмите мужчину или женщину, у которых кожа и структура костей одни на миллион, прибавьте профессиональный макияж и ретушь, и вы смотрите уже не на красоту в ее естественном виде. Перед вами красота фармацевтического уровня, кокаин привлекательной внешности.

    Биологи называют это «сверхнормальной стимуляцией»: покажите несушке гигантское пластиковое яйцо, и вместо собственных реальных яиц она снесет такое же. Мэдисон-авеню перенасытила нашу среду сходными стимулами, сходным зрительным наркотиком. Наши рецепторы красоты получают стимулов больше, чем они способны перерабатывать; за один день они получают больше, чем рецепторы наших предков за всю их жизнь. А в результате красота постепенно уничтожает нашу жизнь.

    Как? Так же, как становится проблемой любой наркотик: разрушая наши отношения с другими людьми. Мы начинаем испытывать неудовлетворенность тем, как выглядят обычные люди, потому что они не могут сравниться с супермоделями. Двухмерные изображения сами по себе вредны, но с появлением очков виртуальной реальности рекламодатели могут поставить супермодель прямо перед вами, заставить вас встретиться с ней взглядом. Компании программного обеспечения выбросили на рынок богинь, чтобы они напоминали вам о назначенных встречах. Мы все слышали о мужчинах, которые предпочитают виртуальных подруг настоящим, но они не единственные, на ком сказался этот процесс. Чем больше времени каждый из нас проводит с роскошными цифровыми дивами, тем больше страдают наши отношения с реальными людьми.

    Если мы хотим жить в современном мире, то никогда не сможем избежать этих изображений. А следовательно, не сможем избавиться от зависимости, потому что красота — это наркотик, от которого нельзя воздержаться, иначе пришлось бы все время — в буквальном смысле — провести с закрытыми глазами.

    До сего дня. Сегодня вы можете получить второй набор век, который блокирует этот наркотик, но позволяет вам видеть. И эти веки — каллиагнозия. Кое-кто считает ее излишней, но я говорю: она наш последний шанс. Технологию используют, чтобы манипулировать нами через наши эмоциональные реакции, поэтому только честно, если мы сами прибегнем к ней, чтобы себя защитить.

    Прямо сейчас у вас есть шанс внести неоценимый вклад. Учащиеся Пемблтона всегда были в авангарде любого прогрессивного движения. Ваше решение станет примером для студентов по всей стране. Приняв этот проект, приняв каллиагнозию, вы дадите рекламодателям понять, что молодежь больше не желает быть марионетками.

    Из «ОбразаНовостей»:

    Произведенный по следам речи президента НАКа Уолтера Лэмберта опрос показывает, что 54% студентов Пемблтонского университета поддерживают проект каллиагнозии. Общенациональные опросы показывают, что в среднем 28% студентов поддержат сходную инициативу в своих учебных заведениях, что на 8% больше, чем в прошлом месяце.

    Теймера Лайонс:

    Думаю, с аналогией с кокаином он переборщил. Вы знаете кого-нибудь, кто бы крал вещи, а потом продавал их, чтобы получить свою дозу рекламы?

    Но, наверное, он прав, говоря о том, что такое красивые модели в рекламных роликах против людей в реальной жизни. Дело не в том, что они красивее реальных, но они по-другому красивы.

    Как скажем, вчера я была в универмаге кампуса, и мне понадобилось проверить e-mail, и когда я надела очки виртуальности, то попала на кадр из рекламного ролика. Там рекламировали какой-то шампунь, кажется, «Джойсэнс». Я видела его раньше, но без калли картинка смотрелась иначе. Модель была такая... я глаз от нее не могла оторвать. Нет, я не хочу сказать, что все было так, как с тем парнем в кафетерии, познакомиться с ней мне не захотелось. Скорее это было... как любоваться закатом или фейерверком.

    Я просто стояла и смотрела ролик раз пять, наверное, лишь бы поглядеть на модель подольше. Я и не думала, что человек способен выглядеть, ну знаете, так эффектно.

    Но я же не собираюсь перестать разговаривать с людьми, лишь бы все время смотреть через очки рекламу. Смотря ее, испытываешь очень сильные ощущения, но они разительно отличаются от тех, какие испытываешь, глядя на реальное лицо. И я даже не собираюсь тут же идти и покупать то, что они рекламируют. На продукты я и внимания-то не обращаю. Просто думаю, что передо мной поразительные люди.

    Мария деСоуэа:

    Если бы я познакомилась с Теймерой раньше, то могла бы попытаться уговорить ее не отключать калли. Впрочем, сомневаюсь, что мне бы это удалось. Кажется, она тверда в своем решении. И все же она великолепный пример того, какие калли дает преимущества. Этого невозможно не заметить, когда с ней разговариваешь. Например, однажды я говорила о том, как ей повезло, а она спросила: «Потому что я красивая?» И она произнесла это совершенно искренне! Словно говорила о своем росте. Можете представить себе, чтобы женщина без калли такое сказала?

    Теймера воспринимает свою внешность как нечто само собой разумеющееся: в ней нет ни тщеславия, ни незащищенности, и она может называть себя красивой без тени смущения. Я ее считаю очень хорошенькой, но часто в женщинах с ее внешностью можно заметить рисовку, а в Теймере ее нет ни капли. Или, бывает, они проявляют ложную скромность, которую тоже всегда видно, но в Теймере нет и ее, потому что она по-настоящему скромна. Она ни за что не стала бы такой, если бы не выросла с калли. Надеюсь только, что она такой и останется.

    Анника Линдстром, студентка четвертого курса:

На мой взгляд, эта история с калли просто ужасна. Мне нравится, когда парни обращают на меня внимание, и я была бы разочарована, если бы они перестали.

    Думаю, это все затеяно ради людей, которые — если честно — не слишком хороши собой, чтобы они могли чувствовать себя лучше. И единственный для них способ этого добиться, наказать тех, у кого есть то, чего у них нет. А это просто нечестно.

    Кто не захотел бы быть красивой, если бы мог? Кого угодно спросите, спросите тех, кто стоит за нами, и готова поспорить, они ответят: «Да, хотели бы». Ладно, конечно, быть красивой означает, что временами тебя донимают нахалы. Нахальство всегда есть, но такова жизнь. Если бы ученые могли найти способ выключить «схему» нахальства в мозгах у парней, я была бы «за» руками и ногами.

    Ивлин Картер, студентка третьего курса:

Я голосую за проект, потому что, на мой взгляд, было бы большим облегчением, если бы у всех была калли.

    Люди хорошо ко мне относятся из-за моей внешности, и, с одной стороны, мне это приятно, но, с другой стороны, я чувствую себя виноватой, потому что ничем такого обращения не заслужила. Ну, разумеется, приятно, когда мужчины обращают на тебя внимание, но так трудно установить с кем-нибудь настоящий контакт. Всякий раз, когда парень мне нравится, я спрашиваю себя, насколько он заинтересован во мне как человеке, а насколько в моей внешности. Иногда просто так не определишь, ведь все отношения поначалу кажутся чудесными. Только потом узнаешь, по-настоящему ли вам хорошо друг с другом. Как было, скажем, с моим прошлым парнем. Он был мне рад только, когда я выглядела сногсшибательно, поэтому я никогда не могла совсем расслабиться. Но к тому времени, как я это поняла, я уже подпустила его к себе совсем близко, поэтому было правда больно, когда я обнаружила, что настоящей меня он не видит.

    А потом еще остается проблема, как себя чувствуешь в обществе других женщин. Сомневаюсь, что многим женщинам по душе, что им постоянно приходится оценивать, как выглядишь по сравнению со всеми остальными. Иногда мне кажется, что я на конкурсе, а я этого совсем не хочу.

    Я как-то думала обзавестись калли, но мне казалось, что пока все ее себе не поставят, толку не будет. Если я одна к ней подключусь, это никак не изменит того, как со мной обращаются остальные. Но если бы у всех в капмусе была калли, я была бы рада ее получить.

    Теймера Лайонс:

    Я показывала моей соседке по комнате Айне альбом с фотографиями за выпускной класс, и мы дошли до десятка снимков меня и Гарретта, моего бывшего. Увидев его, Айна начала меня расспрашивать, и я ей все рассказала. Рассказала, как мы встречались весь выпускной класс, и как я его любила, как хотела, чтобы мы остались вместе, но он хотел освободиться, чтобы в колледже встречаться с другими. А потом она: «Ты говоришь, что это он расстался с тобой?»

    Мне потребовалось немало труда, чтобы заставить ее объяснить, в чем дело. А она дважды брала с меня обещание не выходить из себя. Наконец она сказала, что Гарретта красивым не назовешь. Я думала, что он, наверное, самый обычный, потому что, когда я выключила калли, ничего в его лице не изменилось. Но Айна сказала, что он определенно ниже среднего.

    В доказательство она нашла фотки пары ребят, которых считала на него похожими, и я увидела, что они некрасивые. Лица у них были просто глуповатые. Потом я снова посмотрела на снимок Гарретта. Хотя черты лица те же, но у него они кажутся милыми, симпатичными. Мне, во всяком случае.

    Наверное, правду говорят: любовь чуть-чуть сродни калли. Когда кого-нибудь любишь, не видишь, как он или она по-настоящему выглядят. Я вижу Гарретта не так, как другие, потому что он мне все еще небезразличен.

    Айна сказала, что поверить не может, чтобы кто-то, кто выглядит, как он, порвал с кем-то, кто выглядит, как я. Она сказала, что в школе без калли он, вероятно, и мечтать не мог бы со мной встречаться. Вроде как мы из разных лиг.

    Как странно. Когда мы с Гарреттом встречались, я считала, что мы созданы друг для друга. Нет, в судьбу я не верю, просто думала: то, что есть у нас двоих, это нечто истинное. Поэтому сама мысль, что мы могли бы быть в одной школе и не встречаться, потому что у нас нет калли, кажется странной. И я знаю, что Айна не может быть в этом уверена. Но и у меня тоже нет уверенности в том, что она не права.

    Может, это означает, что мне следовало бы благодарить калли, ведь это она дала нам с Гарреттом возможность быть вместе. Не знаю, что и думать.

    Из «ОбразоНовостей»:

    Интернет-сайты десятка студенческих организаций за каллиагнозию по всей стране рухнули сегодня в результате скоординированной атаки «отказ обслуживания». Хотя никто не взял на себя ответственность, кое-что указывает, что виновные нанесли ответный удар за имевший в прошлом месяце инцидент, когда сайт «Американской Ассоциации Хирургов-косметологов» был заменен прокаллиагнозийным сайтом.

    Тем временем «Воины СемиоТех» объявили о выпуске нового компьютерного вируса «Дерматология». Этот вирус начал заражать видеосерверы по всей стране, изменяя трансляцию так, что на изображениях лиц и тел проступают такие отклонения, как угри и варикозные вены.

    Уоррен Дэвидсон, студент пятого курса:

В старших классах я уже думал, не попробовать ли калли, но никак не мог набраться смелости поговорить с родителями. Поэтому когда ее начали предлагать здесь, я решил попробовать. (Пожимает плечами.) На мой взгляд, неплохо.

    На самом деле даже лучше, чем неплохо. (Пауза.) Мне всегда не нравилось, как я выгляжу. Какое-то время в выпускном классе я просто не мог смотреть на себя в зеркало. Но с калли все не так скверно. Я знаю, что другим людям кажусь совершенно прежним, но для меня это уже не имеет такого значения, как раньше. Я чувствую себя лучше уже от того, что мне не напоминают на каждом шагу: одни люди выглядят намного лучше других. Например, я помогал одной девочке в библиотеке решать домашнее задание по математике, а потом сообразил, а ведь она по-настоящему хорошенькая. Раньше я бы сквозь землю провалился от смущения, но с калли говорить с ней оказалось не так трудно.

    Может, она сочла меня уродом, не знаю, но главное: разговаривая с ней, я сам не считал себя уродом. Пока у меня не было калли, я, наверное, был слишком застенчив, и от этого все становилось только хуже. Теперь я более раскован.

    Нет, я не стал вдруг считать себя героем, не стал упиваться собой и уверен, что другим людям калли может вообще не помочь, но я сам с ней чувствую себя далеко не так скверно, как раньше. А это чего-то, да стоит.

    Алекс Бибеску, профессор религиоведения в Пемблтонском университете:

    Кое-кто поспешил отмахнуться от споров по поводу каллиагнозии как от поверхностных, как от дискуссии о макияже или о том, кто может или не может добиться свидания. Но если присмотреться внимательнее, то увидите, что дела обстоят намного серьезнее. Эти дебаты отражают двойственное отношение к телу, которое было частью западной цивилизации, начиная с античности.

    Основы нашей культуры закладывались в эллинистической Греции, где превозносили физическую красоту и тело. Но наша культура также пронизана монотеистической традицией, принижающей тело ради духа. Эти древние конфликтующие импульсы снова поднимают свои головы сегодня, на сей раз в дебатах о каллиагнозии.

    Подозреваю, многие сторонники калли считают себя современными, либеральными атеистами и ни за что не признаются, что на них хоть в какой-то мере повлиял монотеизм. Но посмотрите на тех, кто также ратует за каллиагнозию: консервативные религиозные группировки. Среди них общины всех трех крупных монотеистических вероисповеданий: иудеи, христиане и мусульмане, которые начали использовать калли, чтобы оградить своих юных последователей от соблазнов извне. Такая общность не случайна. Либеральные сторонники калли, возможно, и не используют таких выражений, как «сопротивляться соблазнам плоти», но по-своему действуют в русле той же традиции умаления ценности физического.

    Право, единственные сторонники калли, которые могут достоверно утверждать, что на них никак не повлиял монотеизм, это буддисты неоразума. Последние — секта, которая в каллиагнозии видит шаг на пути к просветлению разума, поскольку она устраняет восприятие иллюзорных различий. Но секта неоразума допускает широкое использование «нейростата» как вспомогательного средства медитации, иными словами, занимает радикальную позицию совершенно иного рода. Сомневаюсь, что вы найдете много современных либералов или консервативных монотеистов, которые стали бы этому симпатизировать.

    Итак, мы видим, что дискуссии ведутся не о рекламе или косметических операциях, а об определении того, каково уместное соотношение между телом и разумом. Главное тут: реализуем ли мы себя полнее, минимизировав физический аспект нашей природы? И это, согласитесь, трудный и глубокий вопрос.

    Йозеф Вайнгартнер:

    После открытия каллиагнозии некоторые исследователи задались вопросом: возможно ли создать аналогичную нозологическую единицу, кото рая сделала бы подопытного невосприимчивым к расовым или этническим различиям. Был сделан ряд попыток — в основном за счет ослабления уровней восприятия различных категорий лиц, — но полученные доброкачественные повреждения всегда были неудовлетворительными. Обычно подопытные просто оказывались не способны различать схожих индивидуумов. Один тест даже выдал доброкачественный вариант синдрома Фреголи: в результате подопытный принимал каждого встречного человека за члена своей семьи. К сожалению, нежелательно обращаться с каждым как с братом в столь буквальном смысле.

    Когда лечение «нейростатом» таких заболеваний, как психоз навязчивых состояний, получило широкое применение, многие стали думать, что настала эра «программирование разума». Люди начали спрашивать своих врачей, могут ли они приобрести те же сексуальные предпочтения, что и их супруг или супруга. Доки от медиа забеспокоились, не сможет ли кто-нибудь программировать лояльность правительству или корпорации или приверженность идеологии или религии.

    Но факт в том, что у нас нет доступа к содержимому чужих мыслей. Мы можем формировать общие аспекты личности, мы можем вносить изменения, совместимые с естественной специализацией мозга, но это исключительно грубая «подгонка». Нет нейронного проводящего пути, который специфически отвечал бы за негодование на иммигрантов, как нет «схемы» для марксистской идеологии или фетишистского культа ног. Если когда-нибудь у нас будет подлинное программирование сознания, мы сможем создать «расовую слепоту», но до тех пор просвещение - наша лучшая надежда.

    Теймера Лайонс:

Сегодня у меня была интересная лекция. На «Истории мысли» наш препод Антон рассказывал, как многие слова, которые мы используем для описания привлекательного человека, раньше употреблялись в магии. Например, слово «очарование» образовано от слова «чары» или магическое заклятие, а «волшебный» произошло от «волшба», сотворение магического действия. Ну а со словами «колдовской» и «завораживать» все так просто лежит на ладони. И тут я подумала, ну да, конечно, вот каково это: видишь по-настоящему красивого человека, и на тебя словно чары наложили.

    И Антон говорил, что к магии прибегали прежде всего для того, чтобы пробудить в ком-нибудь любовь и желание. И это совершенно логично, когда подумаешь о словах «очаровательный» или «волшебный». Потому что видеть красоту — сродни любви. Ты чувствуешь, будто теряешь голову из-за по-настоящему красивого лица, только потому, что на него смотришь.

    И я подумала, может быть, так я смогу вернуть Гарретта. Ведь если у Гарретта нет калли, то вдруг он снова в меня влюбится. Помните, раньше я говорила, что, вероятно, без калли мы бы не были вместе? Ну, может, калли как раз нас теперь и разделяет. Что, если Гарретту захотелось бы снова быть со мной, если бы он увидел, как я взаправду выгляжу.

    Летом Гарретту исполнилось восемнадцать, но он так и не отключил свою калли, потому что не придавал ей особого значения. Сейчас он учится в Нортропе. Поэтому я ему позвонила — просто по-дружески, — и пока мы болтали о том о сем, спросила, что он думает о проекте внедрения обязательной калли у нас в Пемблтоне. Он ответил, что не понимает, из-за чего такой шум, а потом я сказала, как мне хорошо теперь без калли, и предложила ему тоже попробовать, чтобы самому увидеть ситуацию со всех сторон. Он согласился, что это разумно. Я не слишком нажимала, но прибавила еще пару фраз.

    Дэниэл Таглиа, профессор компаративистики в Пемблтонском университете:

    Студенческая инициатива не будет иметь силы для преподавательского состава, но, со всей очевидностью, будет оказано давление на преподавателей также принять каллиагнозию. Поэтому я не считаю преждевременным свое решение высказаться против.

    Это только самый последний пример сорвавшейся с цепи политкорректности. Люди, ратующие за калли, действуют из наилучших побуждений, но на самом деле они только подкрепляют в нас инфантильность. Сама мысль о том, что нас следует оберегать от красоты, оскорбительна. А в следующий раз студенческая организация станет настаивать, чтобы мы приняли музыкальную агнозию, лишь бы не чувствовали себя ущербными, когда слушаем одаренных певцов или музыкантов,

    Когда смотрите соревнование по легкой атлетике на Олимпийских играх, вы чувствуете себя дохляком? Ну конечно, нет. Напротив, вы испытываете восхищение; вас вдохновляет то, что существуют

    столь исключительные индивидуумы. Так почему же нам не чувствовать того же по отношению к красоте? Феминизм заставил бы нас извиняться за такую реакцию. Он хочет заменить эстетику политикой, и в той мере, в какой он преуспел, он нас обеднил.

    Присутствие рядом человека красоты мирового класса может быть столь же волнующим, как концерт мирового значения сопрано. Одаренные личности не единственные, кто извлекает выгоду из своих талантов, мы все становимся богаче. Или должны были бы стать. Лишать себя такой возможности было бы преступлением.

    Реклама, оплаченная «Народ за этичную наноме-дицину» (голос за кадром):

    Я тут слышала, твои друзья говорят, что калли — это круто, что все умные ребята уже ее получили? Тогда тебе, может, стоит послушать тех, кто вырос с калли.

    «После того как мне отключили калли, я, в первый раз встретив непривлекательного человека, попросту отшатнулась. Я знала, что это глупо, но просто не сумела с собой справиться. Калли не помогла мне повзрослеть, а, напротив, помешала стать зрелой. Мне пришлось заново учиться общаться с людьми.

    Я пошла учиться графике. Я работала день и ночь, но у меня ничего не получалось. Мой преподаватель сказал, что у меня просто нет чутья, что капли эстетически меня оглушила, лишила восприимчивости. Мне ни за что не вернуть то, что я потеряла.

    С калли родители все равно что были у меня в голове, цензурировали мои мысли. Теперь, когда я ее отключила, то осознала, с каким надругательством жила».

    Голос за кадром:

    Если люди, которые выросли с каллиагнозией, ее не рекомендуют, это вам о чем-нибудь говорит?

    У них не было выбора, но у вас он есть. Что бы ни говорили ваши друзья, травма мозга — дурная вещь.

    МариядеСоуза:

    Мы никогда не слышали о «Народе за этичную наномедицину», поэтому собрали на них информацию. Пришлось покопать, но, оказывается, это совсем не стихийная общественная организация, а ширма для промышленного пиара. Ее создали несколько недавно сплотившихся компаний по производству косметики. Нам не удалось связаться с людьми, которые снялись в рекламном ролике, поэтому мы не знаем, что из сказанного ими правда. Даже если они честны, они далеко не типичны: большинство отключающих калли никакой ненависти к ней не испытывают. И, несомненно, есть преуспевающие график-дизайнеры, которые выросли с калли.

    Это напомнило мне рекламу, которую я недавно видела. Ее выпустило модельное агентство, когда движение калли еще только набирало ход. Это был плакат с лицом супермодели и подписью: «Если вы перестанете считать ее красивой, кто от этого потеряет?» У новой кампании та же основа, по сути, она говорит «вы пожалеете», но вместо петушисто-нахальной позы у нее теперь тон озабоченно-предупреждающий. Это классический пиар: прикрыться приличным именем и создать впечатление, будто вы третья сторона, которая блюдет интересы потребителя.

    Теймера Лайонс:

    Мне этот ролик показался полным идиотизмом. Я ведь не целиком за проект — я не хочу, чтобы люди за него голосовали, — но нельзя же голосовать против по ложным причинам. Если ты растешь с калли, тебя это не калечит. Я не вижу, почему кто-то должен меня жалеть. Я со всем прекрасно справляюсь. И именно поэтому мне кажется, люди должны проголосовать против: потому что видеть красоту — это прекрасно.

    И вообще я снова говорила с Гарреттом. Он сказал, что ему только что отключили калли, говорил, что пока все клево, хотя и немного странно, а я ответила, что и сама поначалу чувствовала то же. Наверное, забавно было: я вела себя как заправский профи, хотя и избавилась от своей всего пару недель назад.

    Йозеф Вайнгартнер:

    Едва ли не первый вопрос, какой возник у ученых относительно каллиагнозии, есть ли у нее «избыток», иными словами, воздействует она на восприятие красоты, содержащейся не в лицах. По большей части ответ, казалось бы, отрицательный. Каллиагностики как будто с удовольствием смотрят на то же, что и остальные. Иными словами, мы не можем исключать возможность побочных эффектов.

    В качестве примера рассмотрим «избыток», наблюдаемый у прозопагностиков. Один прозопагностик, фермер по профессии, обнаружил, что не может различать отдельных коров. Другому стало сложнее узнавать модели машин — если вообще можно такое себе вообразить. Эти случаи наводят на мысль, что иногда модули распознавания лиц мы используем и для других задач. Мы можем не отдавать себе отчета в том, что тот или иной предмет для нас походит на лицо (машина, например), но на нейрологическом уровне мы воспринимаем его как лицо.

    Сходный «избыток» возможен и среди каллиагностиков, но поскольку каллиагнозия тоньше прозопагнозии, любой «избыток» измерить сложнее. Роль моды в дизайне машин, например, неизмеримо больше, чем ее роль в моде на лица, и нет единого мнения, какая из машин самая привлекательная. Возможно найти каллиагностика, которому смотреть на одни марки автомобилей нравится больше, чем на другие, но никто пока не пожаловался.

    Значит, модуль распознавания красоты играет значительную роль в нашей эстетической реакции на симметрию. Мы восхищаемся симметрией в широком спектре феноменов — в живописи, скульптуре, графическом дизайне, но одновременно мы ценим и асимметрию. Наша реакция на искусство складывается из множества факторов, и нет особого единства в том, какое из произведений наилучшее.

    Было бы интересно проверить, не производят ли коммуны каллиагностиков художников или скульпторов меньше, чем обычные коммуны, но учитывая, как мало таких личностей возникает в населении вообще, трудно провести статистически значимое исследование. Достоверно известно только одно: портреты оказывают на каллиагностиков более сглаженное воздействие, но это не побочный эффект per se[3]: значительная часть воздействия портретной живописи происходит от впечатления, производимого лицом на подопытного.

    Разумеется, для некоторых любое воздействие оказывается слишком сильным. Это называют в качестве причины некоторые родители, не желающие каллиагнозии для своих детей: они хотят, чтобы их дети смогли оценить Мону-Лизу и, может быть, создать нечто, что станет ее достойным преемником.

    Марк Эспозито, студент второго курса в Уотер-стон-колледж:

    Эта пемблтонская история чистой воды сумасшествие. Я еще мог бы понять, будь это какой-то шуткой. Знаете, сводишь, к примеру, парня с девчонкой, говоришь ему, она просто красотка, а на самом деле находишь ему самую завалящую, но он не может определить сам, поэтому верит тебе. На деле было бы даже забавно.

    Но помяните мое слово, я себе эту чертову калли никогда не сделаю. Я хочу встречаться с красивыми девчонками. Зачем мне что-то, что заставило бы меня опустить планку? Ладно, конечно, иногда все красотки разобраны и приходится выбирать из остатков. Но ведь для того и есть пиво, правда? Это не значит, что я все время хочу смотреть на девчонок с пьяных глаз.

    Теймера Лайонс:

    Ну, мы вчера вечером снова разговаривали с Гарреттом по телефону, и я спросила, не хочет ли он переключиться на видео, чтобы мы могли смотреть друг на друга. Он сказал давай, поэтому мы переключились.

    Я держалась как ни в чем не бывало, но на самом деле очень долго готовилась. Айна учит меня краситься, но у меня еще плохо получается, поэтому пришлось подыскать программку для видеотелефона, которая создает впечатление, будто у тебя есть макияж. Я ее поставила на самую малую степень и думаю, мою внешность это очень изменило. Может, я перебрала, не знаю, насколько мог распознать Гарретт, но мне просто хотелось выглядеть как можно лучше.

    Как мы переключились на видео, я сразу увидела его реакцию. У него словно глаза стали шире. Он начал: «Да, отлично выглядишь», а я: «Спасибо». Потом он смутился и пошутил о том, как он сам выглядит, но я сказала, что мне его внешность нравится.

    Мы немного поговорили по видео, и все это время я чувствовала, как он на меня смотрит. Это было приятно. У меня было такое ощущение, что он подумывает, не начать ли нам снова встречаться, но, может, я это только себе навоображала.

    Пожалуй, на следующий раз я предложу, чтобы он приехал ко мне на уик-энд, или я могу приехать к нему в Норторп. Это было бы действительно клево. Хотя хотелось бы надеяться, что до тех пор я научусь краситься.

    Знаю, нет никакой гарантии, что он снова захочет со мной встречаться. От того, что я отключила калл и, я не стала любить его меньше, поэтому, может быть, это не заставит его меня снова полюбить. Хотя я надеюсь.

    Кэти Минами, студентка третьего курса:

    Всякий, кто говорит, что каллийное движение на пользу женщинам, распространяет пропаганду всех угнетателей, которые испокон веков твердят, дескать, подчинение — это на самом деле защита. Сторонники калли хотят демонизировать наделенных красотой женщин. Красота может приносить столько же радости тому, кто ею наделен, как и тому, кто ее воспринимает, но каллийное Движение заставляет женщин испытывать чувство вины от того, что получают удовольствие от своей внешности. Это еще один метод патриархального подавления женской сексуальности, и снова слишком многие женщины ему поддались.

    Никто не спорит: красоту использовали как средство подавления, но устранение красоты — это не ответ; людей не освободишь, сузив их кругозор. Это уже определенно нечто в духе Оруэлла. Напротив, требуется такая концепция красоты, которая бы строилась вокруг женщины и которая позволила бы женщинам жить в мире с собой, а не заставляла бы большинство испытывать негативные эмоции.

    Лоуренс Саттон, студент второго курса:

Я прекрасно понял, о чем говорил в своей речи Уолтер Лэмберт. Я не стал бы это облекать в такие слова, как он, но уже некоторое время сам считаю так же. Я обзавелся калли пару лет назад, задолго до того, как возникла эта инициатива, потому что мне хотелось не отвлекаться на пустяки.

    Нет, я не погряз в учебе, у меня есть девушка и у нас прекрасные отношения. Тут все осталось как прежде. Изменилось только мое отношение к рек ламе. Раньше, всякий раз проходя мимо журнального киоска или видя рекламный щит, я чувствовал, что они хоть сколько-то, но привлекают мое внимание. Будто пытаются завести меня против моей воли. Тут речь необязательно о сексуальном возбуждении, но они пытались воздействовать на меня на физиологическом уровне. Я автоматически сопротивлялся и возвращался к прежним делам. Но это меня отвлекало, и сопротивление этим отвлекающим элементам требовало энергии, которую я мог бы использовать на что-то другое.

    А с капли я теперь такой тяги рекламы не чувствую. Капли освободила меня от этих отвлекающих элементов, вернула толику сил. Я всецело «за».

    Лори Харбер, студентка третьего курса в Максвелл-колледж:

    Капли — это для плакс. Мой ответ: дать им сдачи. Стать радикально безобразной. Вот что необходимо увидеть красивым людям.

    Приблизительно в это же время в прошлом году я пошла на операцию, чтобы мне отрезали нос. С точки зрения хирургии, это труднее, чем кажется: чтобы оставаться здоровой и все такое, нужно поглубже пересадить волоски, которые улавливают пыль. И кость, которую вы видите (щелкает по ней ногтем), не настоящая, а керамическая. Лишив кожи настоящую кость, рискуешь подцепить инфекцию.

    Мне нравится, как от меня шарахаются. Иногда я и впрямь порчу аппетит соседям за столом. Но пугать людей — это не главное. Главное — показать, как безобразие может побить красоту на ее собственном поле. Когда я иду по улице, на меня

    оборачиваются чаще, чем на красивую женщину. Если я стану бок о бок с видеомоделью, на кого вы обратите внимание первую? На меня, вот на кого. Не захотите, но обратите.

    Геймера Лайонс:

    Мы с Гарреттом вчера вечером опять созванивались и заговорили... ну знаете... встречается ли кто-то из нас с кем-то еще. Я держалась небрежно, сказала, что тусовалась с парой ребят, но ничего серьезного.

    А потом задала ему тот же вопрос. Он долго смущался, но наконец пробормотал, что ему оказалось труднее, ну, поближе познакомиться с девушками в колледже, гораздо труднее, чем он ожидал. А теперь он думает, что все дело в его внешности.

    Я же только ответила: «Не может быть», но, по правде говоря, не знала, что и сказать. С одной стороны, мне было приятно, что Гарретт еще ни с кем не завел романа, а с другой, мне было его жаль, а еще с третьей, я была просто удивлена. Я хочу сказать, он умница, с ним забавно, он отличный парень, и я так говорю не потому, что с ним встречалась. В старших классах его все любили.

    Но потом я вспомнила, что сказала о нас с Гарреттом Айна. Наверное, если ты умница и забавен, это еще не значит, что ты в одной лиге с кем-то, нужно еще столь же хорошо выглядеть. И если Гарретт говорил с хорошенькими девушками, то, может быть, они решили, что он не в их лиге.

    Во время разговора я не придала этому особого значения, так как мне показалось, что ему не хочется об этом болтать. Но потом я подумала: если мы решим, что один поедет к другому, это мне надо будет поехать в Нортроп, а не приглашать его сюда. Ну да, я надеюсь, между нами что-то произойдет, а еще я подумала, может, если парни и девчонки из его колледжа увидят нас вместе, он почувствует себя на высоте. Ведь я знаю, иногда это срабатывает: если люди видят тебя в обществе клевого человека, то и тебя начинают считать клевым. Нет, я не сверхклевая, но, наверное, людям нравится, как я выгляжу, поэтому я решила, а вдруг из этого что-нибудь выйдет.

    Эллен Хатчинсон, профессор социологии в Пембл-тонском университете:

    Я восхищаюсь студентами, выдвинувшими этот проект. Их идеализм меня воодушевляет, а вот цель, напротив, вызывает смешанные чувства.

    Как и все остальные в моем возрасте, я научилась жить с теми следами, какие накладывает на мою внешность время. Смириться с этим было не просто, но я достигла той стадии, когда вполне довольна тем, как выгляжу, Хотя я не могу отрицать, что мне любопытно посмотреть, во что выльется общество каллиагностиков: быть может, женщины моего возраста не будут больше становиться невидимками, стоит молодой девушке войти в комнату.

    Но захотела бы я установить себе калли в молодости? Не знаю. Уверена, она избавила бы меня от некоторых горестей старения. Но когда я была молодой, мне нравилось, как я выгляжу. Мне бы не хотелось с этим расставаться. Я не уверена, нашла ли бы — по мере старения — то равновесие, тот момент во времени, когда преимущества превысили бы цену,

    А этим студентам, возможно, вообще не придется терять красоту молодости. Учитывая, сколько сейчас появляется генетических технологий омоложения, они будут оставаться молодыми, возможно, еще десятилетия, если не всю жизнь. Им, вероятно, не придется приспосабливаться, как это делала я. В таком случае принятие калли не спасет их впоследствии от боли. Поэтому мысль о том, что они могут добровольно отказаться от одной из радостей молодости, почти саднит. Иногда мне хочется встряхнуть их и сказать: «Нет! Неужели вы не сознаете, что имеете?»

    Мне всегда нравилась готовность молодых бороться за свои убеждения. Это одна из причин, почему я так никогда и не поверила в клише, дескать, молодые тратят юность впустую. Но нынешний проект приблизит это клише к реальности, и мне было бы горько, если бы так случилось.

    Йозеф Вашгартнер:

    Я на один день попробовал каллиагнозию, как на короткий срок испытал на себе почти все виды агнозий. Так поступает большинство невропатологов, чтобы лучше понимать как сами заболевания, так и своих пациентов. И именно ради пациентов я не мог бы принять каллиагнозию на долгосрочной основе.

    Есть тонкая, но немаловажная взаимосвязь между каллиагнозией и способностью зрительно оценить здоровье человека. Она определенно не заставляет тебя закрыть глаза на такие моменты, как тонус кожи, и каллиагностик не хуже прочих способен распознавать симптомы болезни — с этим прекрасно справляются общие познавательные способности. Но врачу при осмотре пациента необходимо воспринимать мельчайшие указания; иногда при постановке диагноза приходится опираться на интуицию, и в таких ситуациях каллиагнозия является помехой.

    Разумеется, я был бы неискренним, если бы утверждал, что от каллиагнозии меня удерживают только профессиональные требования. Более существенным является вопрос: выбрал бы я каллиагнозию, если бы занимался только лабораторными исследованиями и никогда не принимал бы пациентов? И на него я отвечу «нет». Как и многим другим, мне приятно видеть красивое лицо, но я считаю себя достаточно зрелым, чтобы не позволить внешнему воздействовать на мои суждения.

    Теймера Лайонс:

    Поверить не могу: Гарретт снова включил себе калл и.

    Мы вчера вечером говорили по телефону, просто болтали о пустяках, и я его спросила, не хочет ли он переключиться на видео. Ладно, сказал он, и мы переключились. И тут я сообразила, что он смотрит на меня совсем не так, как раньше. Поэтому я его спросила, все ли у него в порядке, вот тут-то он и сказал мне, что снова включил себе капли.

    По его словам, он поступил так потому, что его не радовало, как он выглядит. Я спросила, не сказал ли кто-нибудь что-то о нем, потому что если да, ему не стоит обращать внимания, но он ответил, мол, дело не в этом. Ему просто не нравилось, что он чувствовал, глядя на себя в зеркало. А я на это: «О чем ты говоришь, ты очень милый». Я попыталась уговорить его еще потерпеть, говорила разное, мол, он должен пожить без калли еще немного и лишь потом принимать решения. Гарретт пообещал подумать, но не знаю, что он сделает.

    Ну а после я задумалась о своих словах. Говорила я это потому, что мне не нравится калли, или потому, что мне хотелось, чтобы он увидел, как я выгляжу? То есть, ну конечно, мне нравилось, как он на меня смотрел, и я надеялась, что это приведет к большему, но это ведь еще не значит, что я непоследовательна, правда? Если бы я всегда была за калли, но, когда речь зашла о Гарретте, сделала бы исключение, все было бы иначе. Но ведь я против калли, а это все меняет.

    Эх, да кого я пытаюсь обмануть? Я хотела, чтобы Гарретт отключил калли ради меня, а не потому что я против калли. И я даже не столько против калли как таковой, сколько против того, чтобы делать ее обязательной. Я не хочу, чтобы кто-то — будь то мои родители или студенческая организация — решал за меня, нужна мне калли или нет. Но если кто-то решит сам, что он хочет калли, ладно, это их дело. Да, я понимаю, что мне следовало бы предоставить решение Гарретту.

    Но это так обидно. Я хочу сказать, я такой хороший план придумала: Гарретт сочтет меня неотразимой и поймет, какую совершил ошибку. Я, наверное, просто разочарована, вот и все.

    Из речи Марии деСоузы за день до голосования:

Мы достигли того момента, когда можем начать перестраивать наш образ мыслей. Вопрос в том, когда это станет для нас уместным? Нам не следует бездумно принимать, что естественное есть лучшее, не следует нам и автоматически предполагать, что мы можем усовершенствовать нашу природу. Наша задача решить, какие качества мы ценим и какой способ их добиться наилучший.

    Я говорю: физическая красота нам больше не нужна.

    Калли не означает, что вы никогда не будете воспринимать человека красивым. Увидев искреннюю улыбку, вы увидите истинную красоту. Увидев мужественный или щедрый поступок, вы увидите истинную красоту. И главное, глядя на любимого или любимую, вы увидите истинную красоту. Калли лишь позволяет вам не отвлекаться на внешнее. Истинная красота — это то, что вы видите глазами любви, и этого ничто не сможет заслонить.

    Из речи, произнесенной на радио Ребеккой Бойер, представителем «Народ за этичную наномедицину», за день до выборов:

    Вам, возможно, удастся создать чисто каллийное общество в искусственной среде, но в реальном мире вы никогда не добьетесь стопроцентного повиновения. И в этом слабость калли. Калли прекрасно работает, если есть у всех, но если хотя бы у одного человека ее нет, этот единственный станет использовать в своих интересах всех остальных.

    Вы сами знаете, что всегда найдутся такие, у кого калли нет. Только подумайте, на что способны будут такие люди. Менеджер сможет продвигать привлекательных сотрудников и понижать уродливых, а вы даже не заметите. Учитель сможет награждать привлекательных учеников и наказывать безобразных, а вы не сумеете определить, что происходит. Вся та дискриминация, которую вы так ненавидите, будет происходить у вас на глазах, а вы даже можете не понять этого.

    Разумеется, этого, возможно, не произойдет. Но если бы людям можно было бы поверить, что они всегда будут поступать правильно, никто вообще не стал бы создавать калли. На деле мужчины и женщины, склонные к подобному поведению, вероятнее всего, усугубят его, если будут знать, что их никогда не поймают.

    Если вас возмущает такого рода внешнизм, то как вы можете позволить себе калли? Именно вы — тот, кто должен положить конец подобному поведению, но если у вас будет калли, вы не сможете его распознать.

    Если хотите бороться с дискриминацией, не закрывайте глаза.

    Из «ОбразоНовостей»:

    Проект каллиагнозии Пемблтонского университета потерпел поражение при голосовании 64 процента против 36.

    Опросы показывали, что до последних дней перед голосованием большинство было за проект. Многие студенты, до того поддерживавшие инициативу, признают, что после речи Ребекки Бойер из «Народ за этичную наномедицину» изменили свое мнение. И это невзирая на прозвучавшее за несколько дней до того разоблачение, что НЭН была учреждена компаниями — производителями косметики, чтобы противостоять движению за каллиагнозию.

    Мария деСоуза:

    Разумеется, мы разочарованы, но ведь мы изначально считали инициативу долговременным проектом. Тот период, когда «за» выступало большинство, был своего рода счастливой случайностью, поэтому нельзя слишком расстраиваться, что студенты изменили свое мнение. Главное, что люди повсюду заговорили о ценности внешнего и все большее их число начинают серьезно задумываться о калли.

    Мы не собираемся останавливаться. Более того, в ближайшие несколько дней нас ожидает немало потрясений. Один производитель очков виртуальности только что продемонстрировал новую технологию, которая может все изменить. Они нашли способ встроить маяки соматического позиционирования в очки, заводским способом настроенные на каждого конкретного человека. Это означает конец шлемам, конец визитам во врачебные кабинеты, чтобы перепрограммировать ваш «нейростат», — можно просто надеть свои очки виртуальности и сделать это самим. Это означает, что вы сможете включать и выключать свою калли, когда пожелаете!

    А это снимает проблемы для тех, кому кажется, будто им придется раз и навсегда расставаться с красотой. И мы теперь можем пропагандировать идею о том, что в одних ситуациях красота уместна, а в иных нет. Например, люди могут держать калли включенной на работе, но отключать ее среди друзей. Думаю, люди признают, что у калли много возможностей и преимуществ, и решат использовать ее хотя бы частично.

    Я бы сказала, наша конечная цель добиться того, чтобы использование калли считали тактичным поведением в вежливом обществе. Люди всегда могут отключить калли у себя дома, но отсутствие реакции на красоту или уродство на социальном уровне обернется избавлением от внешнизма. Восхищаться красотой мы станем по взаимному согласию, когда к этому будут готовы обе стороны: и тот, кто смотрит, и тот, на кого смотрят.

    Из «ОбразоНовостей»:

    Последнее о каллийной инициативе Пемблтонского университета: в редакцию «ОбразоНовостей» поступила информация о том, что при трансляции речи представителя НЭН Ребекки Бойер была использована новая форма цифровой манипуляции. «ОбразоНовости» получили от «Воинов СемиоТех» файлы, содержащие две версии записи речи: оригинал, извлеченный из компьютеров «Уайатт\Хейэс», и версия, пущенная в эфир. В файлах также содержится представленный «Воинами СемиоТех» анализ различий между ними.

    Расхождения между версиями сводятся к усилению интонаций и подчеркиванию мимики и языка жестов миссис Бойер. Зрители, просмотревшие исходную версию, позиционируют выступление миссис Бойер как хорошее, те же, кто посмотрел отредактированную версию, оценивают ее выступление как превосходное, называют ее речь чрезвычайно динамичной и убедительной. «Воины СемиоТех» пришли к выводу, что «УайатДХейэс» разработало новое программное обеспечение, способное настраивать паралингвистические сигналы для максимизации эмоциональной реакции зрителей. Это разительно увеличивает эффективность записанных презентаций, особенно если их смотрят через очки виртуальности, и использование этого программного обеспечения в передаче НЭН, вероятно, привело к тому, что многие сторонники проекта калли-агнозии проголосовали против него.

    * * *

    Уолтер Лэмберт, президент «Национальной Ассоциации Каллиагнозии»:

    За всю мою карьеру я встретил всего несколько человек, которые обладали такой харизмой, какую проявила в своем выступлении миссис Бойер. Подобные люди испускают особое искажающее реальность поле, которое позволяет им убедить вас почти в чем угодно. Вас возбуждает одно их присутствие, вы готовы вытащить бумажник или согласиться на все, что бы они ни попросили. Только потом вы вспоминаете свои невысказанные возражения, но к тому времени чаще всего уже слишком поздно. Меня поистине пугает перспектива того, что у корпораций появится возможность создавать подобный эффект с помощью нового программного обеспечения.

    По сути, это еще одна форма сверхнормальной стимуляции наподобие безупречной красоты, только еще более опасная. У нас есть защита против красоты, но «УайатДХейэс» вывела ситуацию на следующий уровень. И защитить себя от этого типа «обработки» будет гораздо труднее.

    Существует разновидность тональной агнозии, иначе еще называемая апросодия, которая не позволяет вам слышать интонации голоса: вы слышите только слова, и ничего больше. Есть также агнозия, которая мешает распознавать выражения лица. Если вы примете эти две, они защитят вас от подобных манипуляций, потому что вам придется расценивать речь только по ее содержанию, а подача останется для вас невидимой. Но я не могу их рекомендовать. Результат окажется совсем непохожим на капли. Если вы не можете слышать тон голоса или прочесть выражения лица, ваше общение с другими людьми будет ущербным. Получится разновидность высокофункционального аутизма. Ряд членов СРП из протеста принимают обе агнозии, но никто не ожидает, что их примеру последуют многие.

    Итак, это означает, что как только новое программное обеспечение получит широкое распространение, мы будем подвергаться крайне убедительному воздействию рекламы всех мастей, от коммерческой до политической, от пресс-релизов до проповедников. Мы станем слушать самые волнующие речи, какие только произносили политики или генералы за десятилетия. К этому программному обеспечению станут прибегать даже радикалы и культурные террористы, просто чтобы не отставать от истеблишмента. Как только это программное обеспечение распространится достаточно широко, его станут использовать даже в киноиндустрии: способности самого актера утратят свое значение, потому что игра всех и каждого сделается поразительной.

    Случится то же, что случилось с красотой: наша среда станет насыщена этими сверхнормальными стимулами, и они начнут воздействовать на наше взаимодействие с реальными людьми. Когда каждый диктор новостей будет обладать харизмой Уинстона Черчилля или Мартина Лютера Кинга, мы станем воспринимать обычных людей со средним использованием паралингвистических сигналов как пустых и неубедительных. Нас перестанут удовлетворять те люди, с которыми мы сталкиваемся в реальной жизни, поскольку они будут не столь притягательными, как. проекции, которые мы видим через очки виртуальности.

    Могу только надеяться, что на рынок как можно скорее выбросят очки для перепрограммирования «нейростата». Тогда мы, может быть, сумеем побудить людей подключать себе все более жесткие агнозии, когда они смотрят видео. Это может стать единственным способом сохранить аутентичное человеческое общение. У нас нет иного выхода, если мы хотим спасти нашу эмоциональную реакцию на реальную жизнь.

    Геймера Лайонс:

    Знаю, как это может прозвучать, но... ну, я подумываю снова включить себе калли.

    Отчасти это из-за той передачи НЭН. Нет, я не собираюсь включать себе калли только потому, что компании макияжа не хотят, чтобы она у нас была, и что я на них зла. Дело не в этом. Но объяснить это непросто.

    Я действительно на них зла, потому что они прибегли к трюку, чтобы Манипулировать людьми, и вели нечестную игру. Но я вдруг сообразила, что и сама то же самое попыталась сделать с Гарреттом. Или, во всяком случае, хотела. Я попробовала использовать мою красоту, чтобы его вернуть. И отчасти это тоже нечестная игра.

    Да нет, я не такая дурная, как рекламодатели! Я люблю Гарретта, а они просто хотят делать деньги. Но помните, как я говорила, что красота своего рода магическое заклинание? Она дает тебе преимущество, и, думаю, очень просто использовать такой дар во вред. А калли наделяет тебя иммунитетом от подобного колдовства. Поэтому мне, наверное, не следует сердиться, что у Гарретта будет иммунитет, ведь мне не следовало бы пытаться получить преимущество. Если он ко мне вернется, я хочу играть честно, чтобы он любил меня ради меня самой.

    Знаю, мне не обязательно включать калли только потому, что он включил свою. Мне, правда, было приятно и интересно видеть, как выглядят разные лица. Но если у Гарретта будет иммунитет, мне кажется, что и у меня он должен быть тоже. Чтобы мы были на равных, понимаете? И если мы снова будем вместе, мы, может быть, заведем себе новые очки виртуальности, о которых все сейчас говорят. Тогда мы сможем отключать калли, когда останемся вдвоем.

    И, наверное, калли правда нужна и по другим причинам. Компании просто пытаются создать в нас потребности, которых мы не испытывали бы, если бы они вели честную игру, а мне это не нравится. Если меня ослепит какая-то реклама, то пусть это будет, когда у меня будет для этого настроение, а не когда они выплеснут ее на меня. А вот остальные агнозии, как, например, тональную, я себе заводить на собираюсь, во всяком случае, пока. Может быть, потом, когда появятся новые очки.

    Это не означает, что я согласилась с моими родителями, которые заставили меня расти с калли. Я по-прежнему считаю, что они не правы. Они полагали, что, избавившись от красоты, смогут создать утопию, а я в это совсем не верю. Проблема не в красоте, а в том, как люди используют ее во вред. И вот тут-то нам и поможет калли: она создает броню от красоты. Не знаю, может быть, когда мои родители были молоды, такой проблемы не возникало. Но нам-то приходится ее решать.

Примечание автора

Как-то психологи провели эксперимент: оставили в аэропорту фальшивую анкету-заявление в колледж, будто бы забытую пассажиром. Ответы в анкете всегда были одни и те же, но фотографии якобы заявителей были разные. Оказалось, что люди охотнее пересылают анкеты тогда, когда заявитель обладает привлекательной внешностью. Вероятно, это неудивительно, зато хорошо иллюстрирует, насколько на нас влияет внешнее впечатление: привлекательные имеют преимущество даже в том случае, если мы с ними никогда не свидимся.

    Но любая дискуссия о преимуществах красоты обычно сопровождается дискуссией о ее бремени. Я не сомневаюсь, что у красоты есть обратная сторона, но это как у всего на свете. Почему люди более сочувственно относятся к мысли об обременяющей красоте, чем к мысли об обременяющем богатстве? Да потому, что здесь снова сказывается волшебство красоты: даже при обсуждении ее теневых сторон она дает преимущество своим обладателям.

    Я думаю, что физическая красота будет актуальной до тех пор, пока у нас есть тела и глаза. Но если станет когда-нибудь возможной каллиагнозия, я лично готов дать ей шанс.  

Примечания

1

нарушение процессов узнавания звуков, предметов и т.д. — Примеч. пер. 

2

аргумент, рассчитанный на чувства или предубеждения, а не на разум (лат.). — Примеч. пер.

3

как таковой (лат.).

Тед Чан

Торговец и врата алхимика

Появление Теда Чана среди писателей-фантастов не прошло незамеченным, хотя он опубликовал всего лишь пять произведений в таких изданиях, как «Omni», «Azimov's Science Fiction», «Füll Spectrum 3», «Starlight 2» и «Vanishing Acts». Первый же рассказ «Вавилонская башня» («Tower of Babylon») в 1990 году получил премию «Небьюла», третий, «Понимание» («Understand»), в 1991 году завоевал премию журнала «Asimov's Science Fiction», а его автор стал лауреатом премии Джона Кэмпбелла как лучший молодой писатель. После 1991 года Тед Чан несколько лет не печатался, но в 1998 году произошло его триумфальное возвращение с повестью «История твоей жизни» («Story of Your Life»), которая в 1999 году принесла писателю еще одну премию «Небьюла». С тех пор его произведения публикуются регулярно: 2000 год — рассказ «Семьдесят две буквы» («Seventy-Two Letters»), вошедший в число финалистов премии «Хьюго» и Всемирной премии фэнтези; 2001 год — рассказ «Ад — это отсутствие Бога» («Heils Is the Absense of God»), удостоенный премий «Хьюго» и «Небьюла»; 2002 год — повесть «Тебе нравится, что ты видишь?» («Liking What You See: A Documentary»). В том же году увидел свет первый сборник рассказов Чана «Истории твоей жизни» («Story of Your Life and Others»), получивший премию журнала «Locus» как лучший сборник года. Последняя работа автора — притча «Торговец и врата алхимика». Любопытно будет следить за творчеством этого писателя, которое может стать одним из величайших явлений в литературе нового века. Тед Чан живет в Киркленде, штат Вашингтон.

В представленном ниже рассказе, хитроумном и затейливом, автор показывает нам, что, шагнув через ворота, можно оказаться в любом месте, но не всегда там, где тебе хочется…

О всемогущественный калиф и повелитель правоверных, я недостоин лицезреть твой лучезарный облик, ни один смертный не может надеяться на большую милость, сколь он ни прожил бы. История, которую мне предстоит поведать, воистину необычна, и будь она нанесена татуировкой в уголке человеческого глаза, то и тогда это диво не затмило бы чудесных событий, описанных в ней, ибо они служат предостережением тем, кто готов слушать, и уроком тем, кто готов его усвоить.

Меня зовут Фувад ибн Аббас, и родился я здесь, в Багдаде, Городе Мира. Отец мой торговал зерном, а я почти всю жизнь поставлял тонкие ткани: шелк из Дамаска, лен из Египта и шитые золотом платки из Марокко. Дело мое процветало, но на сердце лежала печаль, и ничто не могло ее утолить — ни роскошь в доме, ни милостыни беднякам. Теперь же я стою перед тобою без единого дирхема в кошельке, но в душе моей царит покой.

Аллах — начало всех начал, но с твоего позволения, великий калиф, я начну свой рассказ с того дня, когда решил прогуляться по району кузнецов. Я искал подарок одному человеку, с которым собирался заключить сделку, и, по слухам, серебряный поднос мог бы прийтись ему по вкусу. Побродив полчаса, я обратил внимание на то, что в одной из больших лавок на рынке появился новый хозяин. Место для торговли было очень выгодное и стоило, видимо, недешево, поэтому я решил войти в лавку и посмотреть, чем там торгуют.

Никогда прежде мне не доводилось видеть подобного чудесного собрания. Около входа стояла астролябия о семи дисках, инкрустированных серебром, а еще там были водяные часы, звонившие каждый час, и латунный соловей, издающий трели от дуновения ветра. Шагнув дальше, я увидел более мудреные механизмы. Я стоял и глазел на них, как ребенок глазеет на жонглера, когда из глубины лавки появился старик.

— Приветствую тебя, господин, в моей скромной лавке, — говорил он. — Меня зовут Башарат. Чем я могу служить тебе?

— Ты продаешь изумительные вещицы. Я веду дела с торговцами во всех уголках мира, но до сих пор не видал ничего подобного. Где, позволь спросить, ты приобретаешь свой товар?

— Благодарю тебя за добрые слова, — сказал он. — Все, что ты здесь видишь, изготовлено в моей мастерской мною или моими подмастерьями под моим руководством.

Я был поражен тем, насколько преуспел этот человек во многих искусствах. Я расспрашивал его о различных инструментах, выставленных в лавке, и слушал его ученые рассуждения об астрологии, математике, геомантии и медицине. Мы проговорили час, и мое восхищение и уважение к этому человеку расцвели, как цветочный бутон, согретый утренним солнцем, но тут он упомянул свои опыты в алхимии.

— Алхимия? — переспросил я, удивившись, ибо он совсем не походил на мошенника. — Ты хочешь сказать, что можешь превратить простой металл в золото?

— Могу, господин, хотя не это главное в алхимии.

— А что же тогда?

— Главное — отыскать более дешевый источник золота, чем разработка рудников. Алхимия действительно описывает способ получения золота, но он такой трудоемкий, что по сравнению с ним добыча руды в горах — все равно что сбор персиков с дерева.

Я улыбнулся:

— Неплохо сказано. Спору нет — ты ученый человек, но я все же остерегусь доверять алхимии.

Башарат задумчиво посмотрел на меня:

— Я недавно создал одну штуковину, которая, возможно, изменит твое мнение. Ты будешь первым, кому я ее покажу. Хочешь посмотреть?

— С превеликим удовольствием.

— Прошу тебя, следуй за мной.

Он провел меня через дверь в глубине лавки. Там оказалась мастерская, заставленная устройствами, о предназначении которых я не имел ни малейшего представления, — металлическими брусьями, обмотанными медной проволокой, которой хватило бы, чтобы растянуть до горизонта, зеркалами, прикрепленными к круглой гранитной глыбе, плавающей в ртути, — но Башарат прошел мимо, даже не взглянув в их сторону.

Он подвел меня к массивному пьедесталу высотой по грудь, на котором был вертикально установлен прочный металлический обруч шириной в две вытянутые руки. Его обод был такой толстый, что перенести его смог бы только настоящий силач. Металл был черный как ночь, но отполирован до гладкости, так что, будь он другого цвета, мог бы послужить зеркалом. Башарат велел мне встать сбоку, а сам занял место лицом к конструкции.

— Смотри внимательно, — предупредил он.

Алхимик сунул руку в центр обруча, но она не вышла с другой стороны. Ее словно отсекли по локоть, а старик поводил обрубком вверх-вниз и вытянул руку из окружности неповрежденной.

Я никак не ожидал, что такой ученый человек опустится до трюков фокусника, но исполнен трюк был хорошо, и я вежливо поаплодировал.

— Погоди немного, — сказал он, отступая на шаг.

Я ждал — и что же: с другой стороны обруча появилась рука, не принадлежавшая никакому телу. Рукав на ней был такой же, как у халата Башарата. Рука повторила движение вверх-вниз, а затем юркнула обратно в обруч и растворилась.

Первый фокус я принял за хитрый трюк, но этот показался мне намного сложнее, потому что на пьедестале с обручем не было места, где мог бы спрятаться человек.

— Очень изобретательно! — воскликнул я.

— Спасибо, но это не просто ловкий фокус. Одна сторона обруча опережает обратную на несколько секунд. Проходя обруч насквозь, мы мгновенно преодолеваем это расхождение.

— Не понимаю, — признался я.

— Позволь мне повторить демонстрацию.

Он опять сунул руку в обруч, и рука исчезла. Башарат улыбался, поводя обрубком вперед-назад, как при перетягивании каната. Затем он снова вытянул руку и раскрыл ладонь. На ней лежал перстень, который я сразу узнал.

— Это мой! — Я посмотрел на свою руку и увидел, что перстень по-прежнему украшает палец. — Ты умудрился сделать копию.

— Нет, это действительно твой перстень. Погоди.

И снова рука показалась с другой стороны обруча. Желая понять секрет трюка, я потянулся и схватил ее. Это была не поддельная, а теплая и живая рука, как моя. Я потянул за руку, а она потянула в свою сторону. Потом ловким движением карманника рука сняла перстень у меня с пальца и тут же исчезла в обруче.

— Перстень пропал! — воскликнул я.

— Нет, мой господин, — сказал старик. — Вот он. — И он протянул мне перстень, который держал. — Прости меня за эту игру.

Я надел перстень на палец.

— Он оказался у тебя до того, как я его лишился.

В это мгновение снова появилась рука, на этот раз с противоположной стороны.

— Что это? — поразился я, узнав руку по рукаву, прежде чем она исчезла, при этом старик даже не шелохнулся.

— Помни, — сказал он, — что одна сторона обруча предшествует другой.

И он обошел обруч и сунул руку уже с другой стороны, и она снова исчезла.

Ты, о великий калиф, несомненно, уже догадался, но я только в ту минуту понял: все, что происходит на одной стороне обруча, происходит и на другой, но на несколько секунд позже.

— Это магия? — спросил я.

— Нет, мой господин, я в жизни не встретил ни одного джинна, а если бы и встретил, то не поручил бы ему ничего мало-мальски стоящего. Это форма алхимии.

Он пустился в объяснения, рассказывая, как искал в окружающей сущности крошечные поры, похожие на отверстия, которые проделывают в древесине червячки, и как, найдя одно такое отверстие, он сумел расширить его и растянуть, подобно стеклодуву, превращающему каплю расплавленного стекла в длинную трубку, а затем он уподобил время водному потоку, и тот вливался с одного конца и застывал густым сиропом, выливаясь из другого. Признаю, на самом деле я мало что понял из его слов и не могу подтвердить их истинность. Я только и ответил:

— Ты создал нечто воистину изумительное.

— Спасибо, — сказал старик, — но это всего лишь прелюдия к тому, что я намерен продемонстрировать тебе сейчас.

Он повел меня еще дальше в глубину дома. Посреди комнаты, где мы оказались, стоял круглый дверной проем, чья массивная рама была изготовлена из того же гладкого черного металла.

— То, что ты видел прежде, — это Врата секунд, — сказал он. — Теперь перед тобою Врата лет. Обе стороны двери отделяет друг от друга промежуток в двадцать лет.

Должен признать, его замечание не сразу до меня дошло. Я представил, как он протянет руку в дверной проем с одной стороны и будет ждать двадцать лет, прежде чем она появится с другой, и этот волшебный трюк показался мне не очень-то вразумительным. Я примерно так и выразился, а старик рассмеялся.

— Это один способ использовать Врата, — сказал он, — но подумай, что произойдет, если ты пройдешь их насквозь. — Стоя с одной стороны дверей, он жестом подозвал меня к себе и показал, что за ними находится. — Смотри.

Я взглянул и увидел, что в комнате по ту сторону лежат другие ковры и подушки, совсем не те, что там были, когда я вошел. Я покачал головой и понял, что когда я смотрю сквозь дверной проем, то вижу совсем другую комнату, в отличие от той, в которой нахожусь.

— Ты видишь эту комнату, какой она станет через двадцать лет, — пояснил Башарат.

Я заморгал, как моргает путник в пустыне, когда ему померещится вода, но картина по ту сторону врат не изменилась.

— И ты говоришь, что я могу войти в дверь? — спросил я.

— Можешь. Сделав этот шаг, ты окажешься в Багдаде будущего. Ты можешь отыскать себя, постаревшего на двадцать лет, и поговорить с ним. А после ты мог бы снова пройти Врата лет и вернуться в сегодняшний день.

От слов Башарата у меня голова пошла кругом.

— А ты сам это проделывал? — поинтересовался я у старика. — Ты сам проходил Врата?

— Конечно, как и многие мои посетители.

— Еще совсем недавно ты упомянул, что я первый, кому ты показываешь свое изобретение.

— Если говорить об этих Вратах, то так оно и есть. Но я много лет держал лавку в Каире, именно там я создал свои первые Врата лет. Я многим их показывал, и многие ими пользовались.

— Чему они учились у самих себя, постаревших?

— Каждый извлекал свой собственный урок. Если желаешь, я могу рассказать тебе историю одного такого человека.

Башарат поведал мне эту историю, и, если это доставит тебе удовольствие, о великий калиф, я изложу ее прямо сейчас.

РАССКАЗ ОБ УДАЧЛИВОМ КАНАТЧИКЕ

Некогда жил молодой человек по имени Хасан, и зарабатывал он на жизнь тем, что плел канаты. Он прошел Врата лет, захотев увидеть, каким станет Каир в будущем, и, оказавшись там, удивился, как изменился город. Он словно попал в сценку, вышитую на гобелене, и хотя город был тот же самый, Каир, но Хасан воспринимал самые обычные виды как чудеса.

Он проходил мимо врат Зувейла, где дают представления танцоры с мечами и заклинатели змей, когда его окликнул звездочет:

— Юноша! Не желаешь узнать будущее? Хасан рассмеялся.

— Я и так его знаю, — ответил он.

— Наверняка тебе любопытно, ждет ли тебя в будущем богатство, разве нет?

— Я канатчик. Богатство мне не светит.

— Почему ты так уверен? А как же всем известный торговец Хасан аль-Хубал, который начинал канатчиком?

Из любопытства Хасан стал расспрашивать людей на рынке, знают ли они такого богатого торговца, и убедился, что это имя всем хорошо известно. Хасану даже рассказали, что торговец живет в богатом районе Хаббания, поэтому юноша туда и отправился, расспрашивая по дороге, как найти его дом, который оказался самым большим на улице.

Хасан постучал в дверь, и слуга провел его в просторный красивый зал с фонтаном в центре. Хасан ждал, пока слуга ходил за хозяином, но, глядя на блестящее черное дерево и мрамор вокруг себя, он почувствовал, что там ему не место, и собрался было уходить, когда появился он сам, но только постаревший на двадцать лет.

— Наконец ты здесь! — произнес хозяин дома. — Я тебя ждал!

— Неужели? — изумился Хасан.

— Конечно, ведь я тоже приходил к себе постаревшему, точно так, как теперь ты пришел навестить меня. Было это так давно, что я сейчас и не вспомню точной даты. Идем, пообедай со мной.

Оба отправились в столовую, куда слуги принесли цыпленка, фаршированного фисташками, лепешки в меду и жареного ягненка с пряными гранатами. Старший Хасан скупо поделился подробностями своей жизни: упомянув о разнообразных деловых интересах, он, однако, ни словом не обмолвился о том, как стал торговцем; говоря о жене, он добавил, что юноше пока не пришло время знакомиться с ней. Потом он попросил молодого Хасана напомнить, как он проказничал в детстве, и хохотал над историями, которые стерлись в его собственной памяти.

Наконец молодой Хасан спросил у старшего:

— Как же тебе удалось так круто изменить свою судьбу?

— Сейчас я скажу тебе только одно: когда отправишься на рынок покупать пеньку и пойдешь по улице Черных Псов, не ходи по южной стороне, как ты это обычно делаешь. Пойди по северной.

— И это поможет мне добиться успеха?

— Просто сделай как я говорю. А теперь возвращайся домой, тебе еще предстоит плести канаты. Ты узнаешь, когда придет пора навестить меня снова.

Молодой Хасан вернулся в свое время и сделал все, как ему велели: держался северной стороны улицы, даже когда там не было тени. А через несколько дней на его глазах взбесившаяся лошадь промчалась по южной стороне улицы, сбила нескольких людей, покалечила одного, сбросив на него тяжелый кувшин с пальмовым маслом, и даже затоптала другого копытами. Когда волнение улеглось, Хасан помолился Аллаху, прося скорейшего выздоровления искалеченным и покоя погибшим, и поблагодарил Всевышнего за чудесное избавление.

На следующий день Хасан прошел через Врата лет и отыскал себя в будущем.

— Ты пострадал от лошади, когда проходил по той улице? — спросил он у старого Хасана.

— Нет, потому что я прислушался к собственному предостережению. Не забывай, мы с тобой — один человек. Все, что происходит с тобой, когда-то происходило со мной.

Вот так старый Хасан предостерегал молодого, а тот во всем его слушался. Он не купил яиц у своего обычного продавца и таким образом избежал болезни, поразившей тех покупателей, кто купил яйца из испорченной корзины. Он запасся лишней пенькой, поэтому продолжал работать, когда другие канатчики простаивали из-за опоздавшего каравана. Юноша следовал наставлениям постаревшего Хасана, что избавило его от многих бед, но он не переставал удивляться, почему старик не рассказывает ему больше. На ком он женится? Как разбогатеет?

Однажды, распродав на рынке всю партию канатов и идя домой с непривычно тугим кошельком, Хасан столкнулся на улице с мальчишкой. Поднеся руку к поясу, он обнаружил, что кошелька нет, и с криком обернулся, надеясь отыскать в толпе воришку. Услышав вопль Хасана, мальчишка сразу юркнул в самую гущу толпы. Хасан успел заметить только, что рубаха на мальчике разорвана у локтя, и тут же потерял его из виду.

В первую секунду Хасана потрясло, что подобное могло случиться. Почему же его не предупредил постаревший Хасан? Но удивление вскоре сменил гнев, и юноша бросился в погоню. Он ринулся в толпу, проверяя на ходу рукава рубах у всех мальчишек, пока случайно не заметил воришку, который забился под телегу с фруктами. Хасан вытащил его оттуда и завопил во все горло, что поймал вора, прося людей привести стражника. Мальчик, испугавшись ареста, бросил наземь кошелек Хасана и заплакал. Хасан с минуту рассматривал ребенка, потом гнев его угас, и он отпустил мальчика.

В следующей раз при встрече с постаревшим самим собой Хасан спросил:

— Почему ты не предупредил меня о воришке?

— А тебе разве не понравилось то, что пришлось пережить? — поинтересовался старый Хасан.

Юноша хотел было запротестовать, но вовремя остановился.

— И правда, понравилось, — признался он.

Преследуя вора и не зная при этом, ждет его успех или неудача, он почувствовал, как в нем взыграла кровь, чего не случалось уже много недель. А слезы мальчика напомнили ему учение Пророка о ценности милосердия, и Хасан почувствовал себя добродетельным, решив отпустить мальчишку.

— Так неужели ты предпочел бы, чтобы я лишил тебя всего этого?

Некоторые обычаи кажутся нам бессмысленными, когда мы молоды, но со временем мы начинаем понимать их целесообразность. Точно так Хасан осознал, что не всегда полезно делиться всеми сведениями, иногда лучше их попридержать.

— Нет, — ответил он, — хорошо, что ты меня не предостерег. Постаревший Хасан убедился, что юноша все понял.

— А теперь я скажу тебе нечто очень важное. Найми лошадь. Я укажу тебе одно место в предгорье на западе города. Там в небольшой роще отыщешь дерево, пораженное молнией. Под ним найдешь самый большой камень. Переверни его и начинай копать.

— Что мне там искать?

— Сам узнаешь, когда найдешь.

На следующий день Хасан выехал в предгорье, долго искал и наконец нашел дерево. Вокруг валялось множество камней. Хасан перевернул один и начал копать под ним, потом перевернул другой, и так несколько раз. Наконец лопата со звоном ударилась обо что-то, но это была не земля и не валун. Хасан расчистил почву и обнаружил бронзовый сундук, наполненный золотыми динарами и драгоценными украшениями. Ничего подобного юноша не видел за всю свою жизнь. Погрузив сундук на лошадь, он вернулся в Каир.

При очередной встрече с самим собой он спросил:

— Как ты узнал, где спрятано сокровище?

— Я узнал это от самого себя, — ответил постаревший Хасан, — точно так, как ты. Откуда мы узнали точное место, я не могу объяснить, разве что на то была воля Аллаха. Надо ли какое другое объяснение?

— Клянусь, я найду хорошее применение богатству, которым меня благословил Аллах, — произнес молодой Хасан.

— А я повторю твою клятву, — сказал старик. — Сегодня мы беседуем в последний раз. Отныне ты пойдешь собственным путем. Ступай с миром.

И Хасан вернулся домой. На золото он купил огромное количество пеньки, нанял работников, хорошо им платил и торговал канатами с выгодой. Он женился на красивой и умной женщине, по совету которой начал торговать и другими товарами, и в результате стал богатым и уважаемым купцом. Он никогда не забывал щедро делиться с бедняками и вел добродетельную жизнь. Хасан жил счастливо, пока его не унесла смерть, обрывающая все связи и уничтожающая удовольствия.

— Замечательная история, — сказал я. — Для того, кто сомневается, воспользоваться воротами или нет, убедительнее довода не найти.

— Твое недоверие свидетельствует о мудрости, — изрек Башарат. — Аллах вознаграждает тех, кого желает наградить, и карает тех, кого желает покарать. Врата не изменяют его отношения к человеку.

Я закивал, решив, что понял алхимика:

— Поэтому, даже если удается избежать несчастий, о которых ты предупрежден самим собою в преклонном возрасте, нет никакой гарантии, что на твою долю не выпадут другие несчастья.

— Нет, прости старика за то, что он выразился неясно. Пройти через Врата — не то же самое, что вытянуть жребий, который меняется каждый раз, когда до тебя доходит очередь. Скорее это напоминает тайный ход во дворце, воспользовавшись которым ты оказываешься в нужной комнате быстрее, чем если бы шел по коридору. Комната остается той же, и не важно, через какую дверь ты в нее попал.

Его слова меня удивили.

— Выходит, будущее не изменить? Так же, как и прошлое?

— Говорят, что искупление и покаяние стирают прошлое.

— Я тоже слышал это утверждение, но до сих пор не убедился в его истинности.

— Очень жаль, — промолвил Башарат. — Я могу сказать только одно: будущее в этом отношении не отличается от прошлого.

Я задумался.

— Значит, если ты узнаешь, что через двадцать лет тебя не окажется в живых, ты не в силах избежать смерти? — Старик кивнул. Я совсем приуныл, но потом подумал, не является ли такое положение вещей своего рода гарантией, и сказал: — Предположим, ты узнаешь, что и через двадцать лет ты жив и здоров. В таком случае ничто не способно тебя погубить в ближайшие двадцать лет. Ты можешь без страха сражаться во всех битвах, потому что наверняка выживешь.

— Такое возможно, — подтвердил он. — Но также возможно, что человек, воспользовавшийся подобной гарантией, не отыщет себя в будущем, когда впервые пройдет сквозь Врата.

— А-а, — сказал я. — Выходит, только осторожный и благоразумный человек может встретить своего постаревшего двойника?

— Позволь мне рассказать тебе историю другого юноши, прошедшего сквозь Врата, и ты сам решишь, был он благоразумен или нет.

Башарат поведал мне эту историю, и, если это доставит тебе удовольствие, о великий калиф, я изложу ее прямо сейчас.

РАССКАЗ О ТКАЧЕ, ОБОКРАВШЕМ САМОГО СЕБЯ

Жил-был молодой ткач по имени Аджиб, который скромно зарабатывал на жизнь своим ремеслом, но страстно желал познать вкус роскоши, доступной только богатым. Услышав историю Хасана, Аджиб сразу воспользовался Вратами лет, чтобы отыскать самого себя и убедиться в том, что через двадцать лет он станет таким же богатым и щедрым, как Хасан.

Оказавшись в Каире будущего, он отправился в богатый городской квартал Хаббания и начал расспрашивать людей о том, где находится дом Аджиба ибн-Тахера. Он заранее решил, что, если ему встретится знакомый этого человека, который наверняка подметит сходство между ними, он назовется сыном Аджиба, недавно приехавшим из Дамаска. Но ему так и не выпал случай воспользоваться своей придумкой, ибо никто из прохожих не признал имени.

В конце концов Аджиб решил вернуться в свой старый район, — быть может, там кто-то сможет сказать, куда он переехал. Добравшись до своей улицы, он остановил мальчика и спросил, не знает ли тот, где найти человека по имени Аджиб. Мальчик указал ему на старый дом Аджиба.

— Там он когда-то жил, — возразил Аджиб. — Где он живет сейчас?

— Если он вчера переехал, то я не знаю куда, — ответил мальчишка.

Аджиб ушам своим не поверил. Неужели через двадцать лет он по-прежнему живет в том же самом доме? Это означает, что он так и не разбогател и у постаревшего Аджиба не найдется мудрого совета для него, во всяком случае такого, от которого была бы польза. Почему же его судьба так отличается от судьбы удачливого канатчика? Надеясь, что мальчик ошибся, Аджиб принялся ждать возле дома.

Через какое-то время он увидел, как из дома вышел человек, и с упавшим сердцем признал в нем себя самого, только старше. За тем Аджибом следовала женщина, которая, как решил юноша, была его женой, но он почти не обратил на нее внимания. Он мог думать только о том, что так и не сумел пробиться в жизни. Молодой человек с унынием смотрел вслед пожилой паре в простых одеждах, пока она не скрылась из виду.

Подгоняемый любопытством, которое заставляет людей разглядывать отрубленные головы казненных, Аджиб подошел к двери своего дома. Его ключ все еще подходил к замку, поэтому юноша проник внутрь. Обстановка изменилась, но была убогой. Вид ее ужаснул Аджиба. Неужели за двадцать лет он не смог себе позволить подушек получше?

Поддавшись порыву, он бросился к деревянному сундуку, где обычно хранил сбережения, и отпер его. Подняв крышку, он увидел, что сундук полон золотых динаров.

Аджиб пришел в изумление. У него через двадцать лет будет сундук золота, а он тем не менее будет по-прежнему носить простую одежду и жить в том же самом маленьком домишке! Каким же угрюмым и скаредным нужно быть, подумал Аджиб, чтобы иметь богатство и не воспользоваться им. Юноша давно понял, что в могилу с собой ничего не унести. Так неужели он забудет об этом через двадцать лет?

Аджиб решил, что такие богатства должны принадлежать тому, кто способен их оценить, то есть ему самому. Забрать сокровище у самого себя — не означает украсть, рассуждал он, ибо он сам его получит. Он взвалил сундук на плечо и с большим трудом доставил его через Врата лет в современный ему Каир.

Часть обретенного состояния он поместил у банкира, но всегда носил с собой набитый золотом кошелек. Он одевался в дамасские ткани, носил обувь из кордовской цветной кожи и хорасанский тюрбан, украшенный драгоценным камнем. Он снял дом в богатом квартале, заполнил его превосходными коврами и диванами, взял повара, чтобы тот готовил ему роскошные блюда.

Затем Аджиб обратился к брату женщины, которую давно желал издалека, женщины по имени Тахира. Ее брат держал аптеку, а Тахира помогала ему. Аджиб иногда покупал там лекарства, чтобы иметь возможность перемолвиться с ней парой слов. Однажды он увидел, как с ее лица соскользнуло покрывало: у нее оказались прекрасные темные глаза, как у газели. Брат Тахиры ни за что не выдал бы ее за ткача, но теперь Аджиб мог составить хорошую партию.

Брат Тахиры одобрил намерения юноши, и сама девушка сразу согласилась, ибо ей тоже приглянулся Аджиб. Жених не пожалел никаких денег на свадьбу. Он нанял прогулочный баркас, ходивший по каналу на юге города, и устроил пир с музыкантами и танцорами, на котором подарил невесте великолепное жемчужное ожерелье. Об этом празднике судачили во всем квартале.

Аджиб и Тахира наслаждались радостью, доставленной деньгами, и целую неделю пара жила припеваючи. А потом однажды Аджиб вернулся домой и увидел, что дверь распахнута настежь, а из комнат вынесено все серебро и золото. Испуганный повар вылез из укрытия и рассказал хозяину, что грабители увели Тахиру.

Аджиб молился Аллаху, пока не заснул, обессилев от тревоги. На следующее утро его разбудил стук в дверь. На пороге стоял незнакомец.

— Я должен тебе кое-что передать на словах, — сказал человек.

— Что именно? — спросил Аджиб.

— С твоей женой все в порядке.

Внутри Аджиба черной желчью поднялись страх и ярость.

— Какой выкуп вы потребуете? — спросил он.

— Десять тысяч динаров.

— Это больше того, что у меня есть! — воскликнул Аджиб.

— Не торгуйся со мной, — возразил грабитель. — Я видел, как ты швырял деньгами направо и налево.

Аджиб рухнул на колени.

— Я просто проматывал богатство. Клянусь именем Пророка — у меня нет такой суммы, — сказал он.

Грабитель пригляделся к нему повнимательнее.

— Собери все деньги, что у тебя есть, — сказал он, — и приготовь их к завтрашнему дню. Я приду в это же время, и если решу, что ты хоть что-то припрятал, твоя жена умрет. Если же я поверю, что ты честен со мной, мои люди вернут ее тебе.

Аджибу ничего другого не оставалось, как согласиться, и грабитель ушел.

На следующий день он отправился к банкиру и забрал все свои деньги. Он отдал их грабителю, который разглядел в глазах Аджиба неподдельное отчаяние и остался доволен. Грабитель сдержал слово, и в тот же вечер Тахира вернулась домой.

Супруги обнялись, и Тахира призналась:

— Мне не верилось, что ты заплатишь за меня столько денег.

— Без тебя не нужны мне никакие деньги, — сказал Аджиб и с удивлением понял, что это именно так. — Я лишь сожалею теперь, что не могу купить тебе никаких красивых вещей, которых ты заслуживаешь.

— Больше никогда мне ничего не покупай, — попросила она. Аджиб склонил голову:

— Мне кажется, будто я наказан за свои грехи.

— Какие грехи? — спросила Тахира, но Аджиб промолчал. — Я раньше не спрашивала, — продолжала она, — но я знаю, что ты не получал наследства. Скажи, ты украл эти деньги?

— Нет, — ответил Аджиб, не желая признать правду ни перед ней, ни перед самим собой. — Мне их подарили.

— Что же, ты взял взаймы?

— Нет, деньги не нужно возвращать.

— А ты сам разве не хочешь их вернуть? — Тахира была потрясена. — Значит, тебя устраивает, что другой человек оплатил нашу свадьбу? Что он заплатил выкуп за меня? — Она чуть не разрыдалась. — Так чья же я жена — твоя или этого другого человека?

— Ты моя жена, — сказал он.

— Как я могу быть твоей женой, когда моя жизнь принадлежит другому?

— Не желаю, чтобы ты сомневалась в моей любви, — заявил Аджиб. — Клянусь тебе, что выплачу все деньги до последнего дирхема.

Чета перебралась в старый дом Аджиба и начала копить деньги. Оба работали на брата Тахиры в аптеке, а когда тот в конце концов стал поставщиком благовоний в богатые дома, дело полностью перешло к Аджибу и Тахире, которые продолжали торговать лекарствами. Зарабатывали они хорошо, но старались тратить как можно меньше, жили скромно и чинили старую мебель вместо того, чтобы купить новую. В течение многих лет Аджиб улыбался всякий раз, когда бросал монету в сундук, приговаривая, что это служит ему напоминанием о том, как дорого он ценит свою жену. Он часто повторял, что, даже когда сундук наполнится, все равно сделка будет выгодной.

Но нелегко наполнить сундук, добавляя всего по нескольку монет, поэтому то, что вначале было бережливостью, в конце концов превратилось в скупость, а благоразумные поступки сменились скаредными. Хуже того, со временем любовь Аджиба и Тахиры померкла и супруги презирали друг друга за то, что они не могут потратить деньги.

Так проходили годы, Аджиб старел в ожидании второго раза, когда у него отнимут золото.

— Какая необычная и печальная история, — сказал я.

— Воистину, — согласился Башарат. — Как по-твоему, Аджиб поступил благоразумно?

Я, засомневавшись, ответил не сразу:

— Не мне судить его. Ему отвечать за последствия своих действий, точно так, как я должен отвечать за свои. — Я помолчал немного, а затем добавил: — Меня восхищает, с какой откровенностью Аджиб рассказал тебе обо всем, что совершил.

— Да, но Аджиб не рассказывал мне об этом, когда был молод, — признался Башарат. — Он вышел из Врат с сундуком в руках, после чего я его не видел двадцать лет. Он был гораздо старше, когда снова пришел навестить меня. Обнаружив пропажу сундука в доме, он понял, что заплатил свой долг и теперь может рассказать мне обо всем случившемся.

— В самом деле? А постаревший Хасан из первой истории тоже приходил повидаться с тобой?

— Нет, историю Хасана мне поведал юноша Хасан. Тот, что был старше, никогда не возвращался в мою лавку, но вместо него у меня побывал другой человек, поделившийся со мной историей о Хасане, которую тот ни за что бы мне не рассказал.

И Башарат поведал мне историю своего гостя, и, если это доставит тебе удовольствие, о великий калиф, я изложу ее прямо сейчас.

РАССКАЗ О ЖЕНЕ И ЕЕ ВОЗЛЮБЛЕННОМ

Рания была женой Хасана много лет, и жили они очень счастливо. Однажды она увидела, как муж разделяет трапезу с юношей, точной копией Хасана в молодости, когда она стала его женой. Настолько велико было ее изумление, что она едва сдержалась, чтобы не помешать их разговору. Когда молодой человек ушел, она потребовала у Хасана, чтобы он рассказал ей, кто это был, и муж поведал ей невероятную историю.

— Ты рассказал ему обо мне? — спросила Рания. — Он узнал, что нас ждет после нашей с ним первой встречи?

— Увидев тебя, я в ту же секунду понял, что ты станешь моей женой, — улыбнулся Хасан, — но не потому, что мне об этом кто-то рассказал. Неужели ты хочешь лишить его этого удовольствия?

Поэтому Рания не заговаривала с молодым двойником мужа, а только подслушивала их беседы и украдкой поглядывала на него. Пульс ее учащался при виде молодого лица; иногда наша память обманывает нас своей сладостью, но, глядя на двух мужчин, сидевших напротив друг друга, она без всякого преувеличения видела красоту юноши. Ночью она лежала без сна, думая о нем.

Через несколько дней после того, как Хасан расстался с молодым человеком, он уехал из Каира, чтобы заключить сделку с купцом в Дамаске. В отсутствие мужа Рания отыскала лавку, которую он ей описал, и прошла через Врата лет в Каир своей юности.

Она помнила, где он жил в то время, поэтому с легкостью отыскала молодого Хасана и начала за ним следить. Глядя на него, она испытала желание гораздо сильнее того, что испытывала уже много лет к постаревшему Хасану, настолько живо было ее воспоминание о том, как они в юности занимались любовью. Она всегда была верной и послушной женой, но сейчас у нее появился шанс, какого никогда больше не будет. Решив исполнить свое желание, Рания сняла дом и в последующие дни полностью обставила его.

Подготовив дом, она стала тайком следовать повсюду за Хасаном, стараясь набраться смелости и обратиться к нему. В ювелирных рядах она увидела, как он подошел к одному торговцу, показал ожерелье с десятью драгоценными камнями и спросил, за сколько тот купит его. Рания узнала ожерелье: Хасан подарил ей такое же вскоре после свадьбы. Она даже не подозревала, что когда-то он пытался продать его. Она стояла немного поодаль и прислушивалась к разговору, делая вид, что рассматривает кольца.

— Принеси его завтра, и я дам тебе тысячу динаров, — сказал ювелир.

Юный Хасан, согласившись с ценой, ушел. Глядя ему вслед, Рания случайно услышала разговор двух мужчин, стоявших неподалеку:

— Ты видел ожерелье? Одно из наших.

— Уверен?

— Да. Этот подонок и откопал наш сундук.

— Давай расскажем о нем нашему вожаку. Когда этот тип продаст ожерелье, мы отберем у него деньги и все остальное.

Мужчины ушли, не обратив внимания на Ранию, которая замерла с громко бьющимся сердцем, словно олень, не замеченный тигром. Она поняла, что сокровище, выкопанное Хасаном, должно быть, принадлежало воровской банде, а эти двое были членами банды. Теперь они следили за ювелирами Каира, чтобы найти того, кто отобрал у них награбленное.

Рания понимала, что раз ожерелье находится у нее, то молодой Хасан никак не мог его продать. Она также понимала, что воры не убили Хасана. Но она все равно не могла бездействовать. Должно быть, на то была воля Аллаха — привести ее на это место.

Рания вернулась в лавку с Вратами лет, прошла сквозь них в свое собственное время и у себя дома забрала из шкатулки ожерелье. Затем она снова воспользовалась Вратами лет, но на этот раз прошла их с другой стороны, чтобы оказаться в Каире будущего. Там она отыскала себя саму, уже совсем пожилую женщину. Старушка Рания тепло поприветствовала ее и тоже вынула из шкатулки ожерелье. Затем обе женщины договорились, как им помочь молодому Хасану.

На следующий день у ювелирной лавки дежурили два вора, которые привели с собой третьего. Рания решила, что это их вожак. Вся компания наблюдала за тем, как Хасан протянул ювелиру ожерелье.

Пока ювелир осматривал украшение, Рания приблизилась к ним.

— Какое совпадение! — воскликнула она. — Ювелир, я хочу продать точно такое же. — И она достала из кошелька свое ожерелье.

— Поразительно, — сказал ювелир. — В жизни не видел, чтобы два ожерелья были так похожи друг на друга.

Тут подошла пожилая Рания:

— Что я вижу? Глаза меня обманывают! — И с этими словами она достала третье ожерелье, точь-в-точь как первые два. — Мне продали его, заверив, что второго такого не сыскать. Значит, солгали.

— Наверное, вам следует возвратить его, — посоветовала Рания.

— Я подумаю, — кивнула пожилая Рания и обратилась к Хасану: — Сколько он дает вам за него?

— Тысячу динаров, — ответил сбитый с толку Хасан.

— Вот как? Ювелир, не купишь ли и мое ожерелье?

— Я должен пересмотреть предложение, — сказал ювелир.

Пока Хасан и старушка торговались с ювелиром, Рания отступила от прилавка ровно настолько, чтобы услышать, как вожак распекает воров.

— Глупцы! — возмущался он. — Это обычная побрякушка, а вы готовы перерезать половину каирских ювелиров и натравить на нас стражников. — Он наградил тумаками обоих и увел.

Рания вновь подошла к ювелиру, который успел отказаться от покупки ожерелья.

— Очень хорошо, — сказала пожилая Рания. — Я постараюсь вернуть ожерелье тому, кто его продал. — Старушка направилась к выходу, и Рания почему-то была уверена, что она улыбается под своим покрывалом.

Рания повернулась к Хасану:

— Видимо, никому из нас не продать сегодня ожерелья.

— В другой раз, возможно, повезет, — отозвался Хасан.

— Отнесу-ка я свое домой, так будет спокойнее, — сказала Рания. — Проводишь?

Хасан согласился и проводил Ранию до дома, который она сняла. Она пригласила его зайти, предложила вина, а после того, как оба выпили, привела его в спальню. Она задернула окна тяжелыми шторами, погасила все лампы, и в комнате стало темно, как ночью. Только тогда она откинула покрывало и уложила его в постель.

Рания с нетерпением ждала этой минуты и очень удивилась тому, что Хасан действовал неопытно и неуклюже. Она прекрасно помнила их свадебную ночь: тогда он вел себя очень уверенно, и от каждого его движения у нее перехватывало дыхание. Рания знала, что первая встреча Хасана с ней молодой уже не за горами, и в первую секунду она не поняла, каким образом этот неловкий мальчишка мог так быстро измениться. Но потом, разумеется, ответ стал ясен.

Много дней ближе к вечеру Рания встречалась с Хасаном в арендованном доме и наставляла его в искусстве любви, тем самым демонстрируя, что женщины, как часто говорят, самые чудесные создания Аллаха.

— Удовольствие, которое ты даришь, неизменно возвращается к тебе, — говорила она юноше, улыбаясь тому, насколько верны ее слова.

Вскоре он приобрел сноровку, которую она помнила еще со времен юности, и теперь наслаждалась ею даже больше, чем прежде.

Однако настал день, когда Рания сообщила юному Хасану, что им пора расстаться. Он не стал выведывать у нее причины, спросил лишь, увидятся ли они когда-нибудь снова. Она мягко ему ответила, что нет. Потом она продала обстановку хозяину дома и вернулась через Врата лет в Каир своего времени.

Когда из Дамаска вернулся старый Хасан, Рания поджидала его дома. Она тепло встретила мужа, но о своем секрете умолчала.

Башарат закончил свою историю, и я погрузился в размышления, пока он не прервал их:

— Вижу, мой рассказ произвел на тебя большее впечатление, чем предыдущие.

— Все верно, — признался я. — Теперь я понял, что хотя прошлое остается неизменным, оказавшись в нем, можно столкнуться с неожиданностью.

— Воистину так. Теперь ты понимаешь, почему я говорю, что будущее и прошлое похожи? Мы не можем изменить ни то ни другое, но мы можем глубже в них проникнуть.

— Я все понял. Ты открыл мне глаза, и теперь я желаю воспользоваться Вратами лет. Какую цену ты просишь?

Он замахал руками.

— Я не торгую Вратами, — сказал он. — Аллах направляет в мою лавку тех, кого считает нужным, а я лишь осуществляю его желания и довольствуюсь тем.

Будь на его месте другой, я счел бы его слова обычной уловкой торговца, но после всего, что рассказал мне Башарат, я убедился в его искренности.

— Твоя щедрость безгранична, как и твоя ученость, — поклонился я. — Если когда-нибудь торговец тканями сможет сослужить тебе службу, прошу, обращайся.

— Благодарю. А теперь поговорим о твоем путешествии. Мы должны обсудить кое-какие вопросы, прежде чем ты посетишь Багдад будущего.

— Но я не хочу оказаться в будущем, — возразил я. — Я бы предпочел пройти врата с другой стороны и посетить свою юность.

— О, прими мои глубочайшие извинения. Эти врата не перенесут тебя туда. Видишь ли, прошла всего неделя, как я их создал. Двадцать лет назад здесь не было дверного проема, через который ты мог бы выйти.

Меня постигло такое разочарование, что я чуть не взвыл, как брошенный ребенок.

— Но куда же ведет другая сторона ворот? — спросил я и, обойдя круглый дверной проем, взглянул в него оттуда.

Башарат прошелся со мной и остановился рядом. Вид сквозь врата оказался таким же, как снаружи, но когда алхимик попробовал сунуть руку в проем, она словно наткнулась на невидимую преграду. Я присмотрелся повнимательнее и заметил латунную лампу на столе. Ее пламя не мигало, а застыло неподвижно, словно вся комната оказалась в плену прозрачнейшего янтаря.

— То, что ты здесь видишь, существовало на прошлой неделе, — сказал Башарат. — Пройдет двадцать лет, и люди, войдя с этой стороны ворот, попадут в прошлое. Или, — добавил он, ведя меня обратно к той стороне, которую продемонстрировал вначале, — мы сами можем навестить их, войдя сейчас отсюда. Но, к сожалению, эти врата не позволят тебе посетить дни твоей юности.

— А как же Врата лет, которые ты создал в Каире? — спросил я.

Старик кивнул:

— Каирские врата стоят до сих пор. Мой сын управляет лавкой за меня.

— Значит, я мог бы поехать в Каир и воспользоваться теми вратами, чтобы оказаться в Каире двадцатилетней давности. А уже оттуда я мог бы вернуться в Багдад.

— Да, такое путешествие возможно, если пожелаешь.

— Желаю, — заверил его я. — Расскажешь, как отыскать твою лавку в Каире?

— Но сначала мы должны кое-что обговорить, — предупредил Башарат. — Я не стану допытываться, что ты намереваешься делать. Я готов подождать, пока ты сам не захочешь мне все рассказать. Но я хотел бы напомнить: то, что сделано, нельзя изменить.

— Знаю, — кивнул я.

— И тебе не избежать тех тягот, которые написаны тебе на роду. То, что дает Аллах, ты должен безропотно принять.

— Я напоминаю себе об этом каждый день своей жизни.

— Тогда я почту за честь помочь тебе всем, чем смогу, — поклонился он.

Башарат принес лист бумаги, ручку, чернильницу и начал писать.

— Я дам тебе письмо, которое поможет в путешествии. — Он сложил листок, капнул на него свечным воском и запечатал своим перстнем. — Когда окажешься в Каире, отдашь письмо сыну, и он позволит тебе пройти сквозь Врата лет.

Торговец вроде меня должен хорошо уметь изъявлять благодарность, но я никогда прежде не был так красноречив, как в тот момент, когда благодарил Башарата, и каждое слово шло от души. Он рассказал, как добраться до его лавки в Каире, и я заверил алхимика, что расскажу ему обо всем, когда вернусь. Я уже собирался уходить, но тут мне в голову пришла одна мысль.

— Эти Врата лет, что ты здесь построил, ведут в будущее. Значит, ты наверняка знаешь, что и лавка, и врата сохранятся через двадцать лет или даже больше.

— Да, это правда, — сказал Башарат.

Я начал его расспрашивать, встречался ли он с самим собой в том будущем, но тут же прикусил язык. Если нет, то, значит, к тому времени его уже не будет в живых, и получится, будто я интересуюсь, знает ли он дату своей смерти. Кто я такой, чтобы задавать подобные вопросы, когда этот человек оказывает мне благодеяние, даже не спросив о моих намерениях? Я увидел по его лицу, что он догадался, какой вопрос я собирался задать, и я склонил голову в робком извинении. Он коротко кивнул в знак того, что принял его, а я вернулся домой и начал сборы в дорогу.

Каравану понадобилось два месяца, чтобы достичь Каира. Что касается моих мыслей во время путешествия, о великий калиф, я поведаю тебе то, о чем не рассказал Башарату. Когда-то, двадцать лет тому назад, я был женат на женщине по имени Наджа. Она была грациозна и тонка, как ветвь ивы, а лицо ее было прелестно, как луна, но мое сердце пленил ее добрый и кроткий нрав. Я был начинающим торговцем, когда мы поженились, и не успел еще разбогатеть, но мы от этого не страдали.

Мы прожили в браке всего год, когда я был вынужден отправиться в Басру на встречу с одним капитаном корабля. У меня появилась возможность хорошо заработать на торговле рабами, но Наджа была против. Я напомнил ей, что Коран не запрещает иметь рабов, если обращаешься с ними хорошо; даже у Пророка были рабы. Но она сказала, что неизвестно, как будут обращаться с рабами те, кто у меня их купит, и что лучше торговать вещами, а не людьми.

В утро моего отъезда мы с Наджой поспорили. Я резко говорил с ней, произнося слова, которые мне стыдно теперь вспоминать, и я прошу прощения у великого калифа, если не стану их здесь повторять. Я покинул дом в гневе и больше никогда не видел мою Наджу. Через несколько дней после моего отъезда рухнула стена мечети и сильно покалечила мою жену. Наджу отнесли в бимаристан, но лекари не смогли ее спасти, и вскоре она умерла. Я узнал о смерти Наджи, только когда вернулся через неделю, и мне казалось, будто это я убил ее своей рукой.

Неужели муки ада сильнее тех, что я перенес в последующие дни? Еще немного, и я сам это узнал бы, настолько близок был к смерти. Душевные муки, подобно адскому огню, сжигают изнутри, но не окончательно; сердце потом становится чувствительным к любому страданию.

В конце концов горе притупилось, и я ощутил внутри пустоту, превратившись в мешок с костями. Я освободил купленных рабов и начал торговать тканями. Со временем ко мне пришло богатство, но я так и не женился во второй раз. Некоторые из моих деловых партнеров пытались сосватать мне свою сестру или дочь, говоря, что любовь женщины способна заставить позабыть о боли. Возможно, они правы, но она не способна заставить позабыть о боли, которую ты причинил другому человеку. Стоило мне только представить свадьбу с другой женщиной, как я сразу вспоминал полный горечи взгляд Наджи, когда видел ее в последний раз, и мое сердце тут же закрывалось для других.

Я говорил с муллой о том, что совершил, и это он сказал мне, что искупление и покаяние стирают прошлое. Я покаялся и постарался как можно лучше искупить свою вину; в течение двадцати лет я жил праведной жизнью, молился, соблюдал посты, подавал милостыню тем, кому меньше повезло, и совершил паломничество в Мекку, но все равно чувство вины не отступало. Аллах всемилостив, поэтому я понимал, что по-прежнему виноват.

Если бы Башарат меня спросил, я не смог бы ответить, на что надеялся. Его рассказы не оставляли сомнений: не в моих силах изменить то, что уже произошло. Никто не остановил меня в споре с Наджой в тот день, когда я видел ее в последний раз. Но рассказ о Рании, которая тайно вмешалась в жизнь не подозревавшего о том Хасана, дал мне слабую надежду: вдруг я сумею сыграть какую-то роль в роковых событиях, пока мой молодой двойник находится в отъезде по делам.

Не могла ли произойти ошибка? Что если моя Наджа осталась жива? Что если это другую женщину завернули в саван и похоронили, пока я отсутствовал? Возможно, мне удастся спасти Наджу и привезти ее с собой в новый Багдад. Я понимал, что мои надежды беспочвенны. Опытные люди говорят: «Четыре вещи не вернуть: сказанное слово, летящую стрелу, прошлую жизнь и упущенную возможность», и я убедился в справедливости этих слов лучше, чем кто-либо. И все же я осмеливался надеяться, что Аллах счел двадцать лет моего раскаяния достаточным сроком и теперь даровал мне шанс вернуть утраченное.

Путешествие каравана завершилось без происшествий, и после шестидесяти рассветов и трех сотен молитв я достиг Каира. Мне пришлось долго плутать по его улицам, представляющим собой беспорядочный лабиринт по сравнению с четкой планировкой Города Мира. Я добрался до Бейн ал-Касрейна, главной улицы в квартале фатимидов. Оттуда я дошел до лавки Башарата.

Я рассказал владельцу лавки, что беседовал с его отцом в Багдаде, и отдал письмо, написанное Башаратом. Прочитав послание, он провел меня в заднюю комнату, где в центре стояли еще одни Врата лет, и жестом позволил пройти через них.

Стоя перед массивным металлическим обручем, я ощутил холодную дрожь и отругал себя за волнение. Глубоко вдохнув, я сделал шаг вперед и оказался в той же самой комнате, только обставленной по-другому. Если бы не это обстоятельство, я не отличил бы Врата от обычных дверей. Потом я понял, что холодок, заставивший меня дрожать, вызван прохладой в комнате, ибо день в этом времени был не такой жаркий, как тот, в котором я пребывал раньше. Я почувствовал спиной теплое дуновение из Врат, словно вздох.

Хозяин, последовавший за мной, громко позвал:

— Отец, к тебе гость.

В комнату вошел мужчина, и это был не кто иной, как Башарат, только на двадцать лет моложе, чем в Багдаде.

— Добро пожаловать, мой господин, — сказал он. — Меня зовут Башарат.

— Так ты не знаешь меня? — спросил я.

— Нет. Должно быть, ты познакомился со мной в будущем. Для меня это наша первая встреча, но я почту за честь служить тебе.

О великий калиф, как подобает этой хронике моих просчетов, я должен признаться: во время путешествия из Багдада я настолько глубоко погрузился в свою скорбь, что упустил из виду немаловажную деталь — Башарат, скорее всего, сразу узнал меня, стоило мне войти в его лавку. Я еще только восхищался водяными часами и латунной певчей птичкой, а он уже знал, что я отправлюсь в Каир, и, видимо, также знал, достигну я своей цели или нет.

Однако тот Башарат, с которым я говорил теперь, даже не подозревал ни о чем подобном.

— Я вдвойне благодарен за твою доброту, господин, — сказал я. — Мое имя Фувад ибн Аббас, и я только что прибыл из Багдада.

Вскоре сын Башарата ушел, а мы остались вдвоем с алхимиком; я узнал у него день и месяц и убедился, что мне вполне хватит времени вернуться в Город Мира, и пообещал ему все рассказать по приезде. Молодой Башарат был столь же любезен, что и в старшем возрасте.

— Я буду с нетерпением ждать твоего возвращения и снова помогу тебе в твоем времени, — пообещал он.

Его слова заставили меня призадуматься.

— А до сегодняшнего дня ты планировал открыть лавку в Багдаде?

— Почему ты спрашиваешь?

— Меня поразило одно обстоятельство: мы встретились в Багдаде как раз вовремя, чтобы я успел совершить путешествие сюда, воспользоваться Вратами и вернуться. Но теперь я не уверен, что это простое совпадение. Не является ли мое сегодняшнее появление здесь причиной, по которой ты через двадцать лет переедешь в Багдад?

Башарат улыбнулся:

— Совпадение и намерение — две стороны одного гобелена, мой господин. Возможно, тебе будет приятнее смотреть на одну сторону, но ты не можешь утверждать, что одна сторона правдива, а вторая — подделка.

— Ты, как всегда, дал мне пищу для размышлений, — заметил я.

Я поблагодарил Башарата, и мы попрощались. Выходя из лавки, я прошел мимо женщины, торопливо ступившей через порог. Я услышал, как Башарат, здороваясь, назвал ее Ранией, и от удивления остановился.

Стоя у дверей, я услышал слова женщины:

— Вот мое ожерелье. Надеюсь, оно не потерялось и в будущем.

— Уверен, ты бережно хранила его все двадцать лет для предстоящей встречи, — сказал Башарат.

Я понял, что это была Рания из той истории, которую мне поведал Башарат. Она собиралась забрать себя постаревшую и вместе с ней вернуться в дни их юности, обвести воров вокруг пальца дубликатами ожерелья и спасти своего мужа. На какой-то миг я растерялся, не понимая, где нахожусь — во сне или наяву, ибо мне показалось, будто я шагнул в рассказанную историю, и мысль, что я могу заговорить с ее участниками и сам поучаствовать в событиях, кружила голову. Меня так и подбивало заговорить с женщиной и посмотреть, смогу ли я сыграть тайную роль в ее судьбе, но тут я вспомнил, что моя цель — сыграть тайную роль в своей собственной судьбе. Поэтому я ушел, не сказав ни слова, и начал готовиться к путешествию с караваном.

Говорят, о великий калиф, что судьба насмехается над людскими планами. Вначале казалось, будто я самый везучий из всех людей, ибо один караван собирался в ближайшее время отбыть в Багдад и я сумел присоединиться к нему. В последующие недели на нас стало обрушиваться одно несчастье за другим, и я начал проклинать свою судьбу. Колодцы в городе недалеко от Каира пересохли — пришлось послать экспедицию обратно в Каир, чтобы пополнить запасы воды. В какой-то деревушке воины, защищавшие караван, подхватили желудочное расстройство, и мы были вынуждены ждать несколько недель, пока они поправятся. С каждой такой проволочкой я все больше тревожился, успеем ли мы вовремя прибыть в Багдад.

Потом начались песчаные бури — словно сам Аллах хотел нас предостеречь, — и я по-настоящему засомневался в мудрости своего поступка. Нам повезло, что мы как раз отдыхали в караван-сарае к западу от Куфы, когда налетела первая буря, но наша остановка продлилась не дни, а недели, ибо стоило небесам расчиститься, как их вновь затягивало тучами, едва мы заканчивали грузить тюки на верблюдов. День, когда с Наджой случилось несчастье, быстро приближался, и меня охватывало отчаяние.

Я переговорил по очереди со всеми погонщиками верблюдов, пытаясь убедить хоть кого-нибудь отвезти меня одного вперед, не дожидаясь каравана, но так ничего и не добился. В конце концов я нашел одного, кто согласился продать мне верблюда за непомерную при обычных обстоятельствах цену, но я заплатил с радостью. И отправился в путь в одиночку.

Неудивительно, что я почти не продвинулся из-за бури, но, как только ветер утих, я тут же начал быстро приближаться к цели своего путешествия. Однако без охраны, сопровождавшей караван, я представлял легкую добычу для разбойников, и действительно, после двух дней пути я попался им в руки. Они отобрали у меня деньги и верблюда, но оставили мне жизнь — то ли из жалости, то ли не захотели утруждать себя, не знаю. Я повернул обратно к каравану, но теперь небеса терзали меня своей безоблачностью, и я страдал от жары. К тому времени, как меня обнаружил караван, язык мой распух, а губы потрескались, как глина на солнце. После этого у меня не было иного выхода, как передвигаться с караваном с его обычной скоростью.

Как увядающая роза теряет свои лепестки по одному, так терял я свои надежды с каждым проходящим днем. Когда караван в конце концов добрался до Города Мира, я знал, что приехал слишком поздно, но, как только мы миновали городские ворота, я спросил у стражников, не знают ли они о рухнувшей мечети. Первый стражник, к которому я обратился, ничего не знал, и на мгновение во мне возродилась надежда, что я неправильно запомнил дату несчастного случая и что на самом деле приехал вовремя.

Но тут второй стражник рассказал мне, что минувшим днем в квартале Карх действительно обвалилась мечеть. Его слова ударили меня, как топор палача. Я проделал такой долгий путь лишь для того, чтобы во второй раз получить самую печальную весть в своей жизни.

Я пошел к мечети и увидел горы кирпичей на том месте, где когда-то стояла стена. Двадцать лет эта картина преследовала меня в снах, но теперь она оставалась передо мною, даже когда я открывал глаза, причем такая ясная, что зрелище это было невыносимо для меня. Я повернулся и побрел без цели, не видя ничего, что творится вокруг. Так я бродил, пока не оказался возле своего старого дома, где когда-то мы жили с Наджой. Я остановился на улице перед домом, терзаясь воспоминаниями.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я осознал, что рядом стоит молодая женщина.

— Господин, — обратилась она ко мне, — я ищу дом Фувада ибн Аббаса.

— Ты его нашла, — сказал я.

— Ты и есть Фувад ибн Аббас, мой господин?

— Да, это я, но, прошу тебя, оставь меня в покое.

— Господин, умоляю о прощении. Меня зовут Меймуна, я помогаю лекарям в бимаристане. Я ухаживала за твоей женой до самой ее смерти.

Я обернулся к девушке:

— Ты заботилась о Надже?

— Да, мой господин. И я поклялась доставить тебе ее послание.

— Какое послание?

— Она попросила меня передать, что ее последние мысли были о тебе. Она попросила меня передать, что ее жизнь, хоть и короткая, была наполнена счастьем все то время, что она провела с тобой.

Девушка увидела, что у меня по щекам потекли слезы, и добавила:

— Прости, мой господин, если мои слова причиняют тебе боль.

— Тебе незачем просить прощения, дитя. Я хотел бы оказать тебе столь же неоценимую услугу, какую ты оказала мне. Я мог бы всю жизнь осыпать тебя благодарностями и все равно остался бы у тебя в долгу.

— Горе не оставляет долгов, — сказала она. — Да пребудет с тобою мир, господин.

— Да пребудет с тобою мир, — отозвался я.

Она ушла, а я еще много часов бродил по улицам, роняя слезы облегчения. И все это время я думал об истинности слов Башарата: прошлое и будущее похожи, и мы не можем изменить ни то ни другое, мы можем лишь глубже заглянуть в них. Мое путешествие в прошлое ничего не изменило, но то, что я узнал, изменило все, и я понял, что иначе и быть не могло. Если наши жизни — истории, которые рассказывает Аллах, тогда мы и слушатели, и участники одновременно, и, проживая эти истории, мы получаем урок.

Наступила ночь, вот тогда стражники и нашли меня, бродящего по улицам в пропыленных одеждах в недозволенное время, и спросили, кто я такой. Я назвал им свое имя, где живу, и стражники отвели меня к моим соседям, но те меня не узнали, и я попал в тюрьму.

Я рассказал свою историю начальнику охраны. Он нашел ее забавной, но не поверил ни единому слову, да и кто поверил бы на его месте? Затем я припомнил одну новость со времен моего горя двадцатилетней давности и рассказал ему, что внук великого калифа родится альбиносом. Через несколько дней известие о наследнике дошло до начальника охраны, и он привел меня к правителю квартала. Когда тот услышал мою историю, он привел меня сюда, во дворец, а когда мою историю выслушал господин казначей, он, в свою очередь, привел меня сюда, в тронный зал, где мне была оказана безграничная честь пересказать ее тебе, о величайший калиф.

Сейчас моя история переплелась с моей жизнью, и как события начнут развиваться дальше, решать тебе, повелитель. Я знаю многое из того, что произойдет здесь, в Багдаде, в следующие двадцать лет, но мне ничего не известно о том, что ждет меня самого. У меня нет денег на обратную дорогу в Каир, чтобы пройти там Врата лет, и все же я считаю себя безмерно удачливым, ибо мне была дарована возможность посетить мое прошлое, где я совершил ошибку, и я узнал, как исцеляет Аллах. Для меня будет огромной честью рассказать тебе все, что я знаю о будущем, если, о великий халиф, ты пожелаешь о чем-то спросить, но лично я обрел самое драгоценное знание: ничто не стирает прошлое. Существует покаяние, существует искупление, существует всепрощение. Это все, и этого достаточно.

Тед Чан

Выдох

Известно давно, что воздух (который другие называют аргоном) — источник жизни. На самом деле это не так, и я нарезаю эти слова, чтобы описать, как пришел к пониманию подлинного источника жизни, и, как следствие, к пониманию процессов, из-за которых жизнь однажды прекратится.

На протяжении большей части истории утверждение, что мы существуем благодаря воздуху, было настолько очевидным, что не требовало доказательств. Каждый день мы потребляем два легких воздуха, каждый день удаляем пустые легкие из груди и заменяем их полными. Если беспечный человек допустит чрезмерное падение давления в легких, он почувствует тяжесть в конечностях и растущую потребность восполнить запас воздуха. Ситуации, когда кто-то не может заменить хотя бы одно легкое, прежде чем установленная пара опустеет, возникают крайне редко. Если же подобное несчастье случается, — например, человек попал в ловушку и не способен выбраться из нее, а поблизости нет никого, кто мог бы прийти на помощь, — тогда человек умирает через считанные секунды после того, как израсходует весь воздух.

Однако при обычном течении жизни наша зависимость от воздуха мало занимает наши мысли. И действительно, многие согласятся, что удовлетворение данной потребности — наименее важный аспект посещения заправочной станции. Ибо заправочная станция — это в первую очередь место, куда люди собираются ради светских бесед, место, где мы получаем эмоциональную зарядку наряду с физической. У всех у нас дома припасены запасные наборы заряженных лёгких, однако в одиночестве процесс открывания грудной клетки и замены лёгких представляется немногим веселее, нежели уборка по дому. В компании же этот процесс превращается в совместную деятельность, коллективное развлечение.

Если кто-то крайне занят или малообщителен по натуре, он может просто взять пару заряженных легких, установить себе в грудь, а пустые оставить на другой половине помещения. Если у кого-то есть лишняя пара минут, он из простой вежливости подключит пустые легкие к дозатору и наполнит их для следующего посетителя. Но гораздо чаще люди задерживаются на станции для того, чтобы приятно провести время в компании, обсудить текущие новости с друзьями и знакомыми и между делом предложить только что заправленные лёгкие своему собеседнику. Навряд ли это можно назвать совместным использованием воздуха в прямом смысле этого слова, однако осознание того факта, что весь наш воздух поступает из одного источника, порождает дух товарищества. Ибо дозаторы — всего лишь оконечные устройства на торчащих из земли трубах, уходящих глубоко под землю к резервуару с воздухом — огромному «легкому» мира, источнику нашего питания.

Большинство легких возвращается на следующий день на ту же заправочную станцию, с которой они были взяты, в то время как часть легких попадает на другие станции, когда люди посещают соседние округа. По внешнему виду все легкие одинаковы — гладкие алюминиевые цилиндры. Поэтому никто не скажет определенно, оставалось ли данное легкое всегда вблизи его дома или же совершило долгое путешествие. И так же как легкие переходят от одного человека к другому и путешествуют между округами, так же распространяются новости и слухи. Таким способом можно получать известия из самых отдаленных округов, даже из тех, что расположены на краю мира, — без необходимости покидать дом, хотя лично я люблю путешествовать. Я дошел до самого края мира и видел монолитную стену из хрома, вырастающую из земли и исчезающую в бесконечном небе.

Все началось на одной заправочной станции, где я впервые услышал новость, которая пробудила во мне исследовательский интерес и стала в итоге причиной моего прозрения. Началось все вполне невинно с замечания нашего муниципального глашатая. В соответствии с традицией ровно в полдень первого дня нового года глашатай декламирует стихотворный текст, оду, сочиненную давным-давно специально для данного ежегодного торжества, чтение которой занимает ровно один час. Глашатай упомянул, что на его последнем выступлении башенные куранты пробили час дня прежде, чем он закончил чтение, чего не случалось никогда ранее. Другой человек отметил странное совпадение, потому что он только что вернулся из соседнего округа, где муниципальный глашатай жаловался на точно такую же рассогласованность.

Событию не придали особого значения сверх обычной признательности рассказчику, что выглядело вполне обоснованно. Спустя несколько дней, когда из третьего округа прибыло известие об аналогичном расхождении между глашатаем и часами, все сошлись во мнении, что отклонения могли быть вызваны механическим дефектом, общим для всех башенных часов, — хотя что это за любопытный дефект, который заставляет часы спешить, а не отставать? Башенные часы, о которых шла речь, обследовали часовщики — и не выявили никаких недостатков. В результате, после сравнения часов с эталонными хронометрами, они были признаны возобновившими безупречный отсчет времени.

Лично меня вопрос заинтриговал, хотя я был слишком сосредоточен на собственных исследованиях, чтобы уделять время посторонним вопросам. Я был, и есть, ученый-анатом и, чтобы дать ключ к пониманию моих последующих действий, предлагаю краткий отчет о моей взаимосвязи с данной областью знаний.

Смерть, к счастью, нетипична для нас, потому что мы долговечны, а несчастные случаи со смертельным исходом крайне редки, однако это усложняет изучение анатомии, поскольку после серьезных инцидентов тела погибших бывают настолько изуродованы, что совершенно не подходят для изучения. Если нарушить герметичность заряженных легких, сила взрыва разносит тело на куски, разрывая титан, словно олово. В прошлом анатомы ограничивались изучением конечностей, потому что те меньше всего страдали во время аварий. На лекции по анатомии, которую я посетил ровно сто лет назад, лектор продемонстрировал отрубленную руку, с которой была снята внешняя оболочка, чтобы обнажить плотный ряд стержней и поршней. Я отлично помню, как он, подсоединив артериальные шланги руки к вмонтированному в стену лабораторному лёгкому, начал манипулировать приводными стержнями, торчащими из рваного основания конечности, заставляя ладонь судорожно сжиматься и разжиматься.

С годами наука продвинулась вперед, анатомы научились починять поврежденные члены, а иногда присоединять оторванную конечность назад. Тогда же мы приступили к изучению физиологии живых людей. Я выступил с видоизмененной версией запомнившейся мне лекции, на которой я снял кожух с собственной руки и обратил внимание студентов на стержни, которые сокращались и расширялись в ответ на шевеление пальцев.

Однако, несмотря на все успехи в анатомии, по-прежнему оставалась неразгаданной одна большая тайна — механизм памяти. Мы знали о структуре мозга не слишком много, его физиология заведомо трудна для изучения в силу чрезмерной его хрупкости. Обычно при несчастных случаях смертельный исход наступал в результате повреждения черепа, мозг в таких случаях извергался облаком золота, не оставляя после себя ничего, кроме обрывков нитей и измельченной листвы, на которой невозможно было различить ничего полезного. Многие десятилетия превалировала теория памяти, в которой утверждалось, что весь личный опыт индивидуума выгравирован на станицах из золотой фольги. Именно эти страницы, разодранные силой взрыва, присутствовали на месте аварии в виде крошечных чешуек. Анатомы собирали эти кусочки — настолько тонкие, что свет, проходя сквозь них, приобретал зеленый оттенок, — и тратили годы, пытаясь воссоздать исходные страницы в надежде на последующую расшифровку символов, при помощи которых был запечатлен последний опыт погибшего.

Я отвергал эту гипотезу, известную как теория записанной памяти, по одной простой причине — если весь наш жизненный опыт и правда записывался на фольге, тогда почему наши воспоминания были неполные? Сторонники гипотезы предложили объяснение процессу забывания, предположив, что страницы фольги со временем смещаются относительно стилуса, считывающего воспоминания, пока самые старые страницы не теряют связь с ним совсем, — но я никогда не находил эти объяснения убедительными. Хотя привлекательность теории была мне понятна. Я тоже посвятил немало часов изучению золотых чешуек под микроскопом, и я могу представить себе, как это было бы здорово — покрутить колесико точной настройки и увидеть в фокусе разборчивые символы.

Как замечательно было бы расшифровать самые ранние из воспоминаний умершего, которые забыл он сам! Никто не помнит событий вековой давности и более ранние, а письменные протоколы — отчеты, которые мы вели, но едва помним об этом — охватывают еще два-три столетия. Как долго мы жили до начала запротоколированной истории? Откуда мы пришли? Именно обещание найти ответы внутри нашего мозга делало теорию записанной памяти такой соблазнительной.

Я же был сторонником конкурирующей школы, которая полагала, что наши воспоминания хранятся в некоем носителе, в котором процесс стирания реализован не сложнее, чем процесс записи: например, в наборах вращающихся шестеренок или сериях переключателей. Теория подразумевала, что все, что мы забыли, потеряно безвозвратно, и наш мозг не содержит фактов более ранних, чем описанные в библиотеках. Одно из преимуществ этой теории заключалось в том, что она лучше объясняла, почему после оживления умерших от удушья посредством установки заряженных легких к ним не возвращалась память и способность мыслить: каким-то образом шок смерти сбрасывал все шестеренки или переключатели в исходное состояние. Сторонники же теории записанной памяти утверждали, что шок просто смещает страницы фольги, однако никто не пожелал убить живого человека, даже имбецила, чтобы разрешить спор. Я набросал в уме план эксперимента, который позволил бы мне установить истину, но это был рискованный опыт, и он требовал тщательной подготовки. Я долго пребывал в нерешительности, пока не услышал еще одну историю относительно аномалии с часами.

Известие прибыло из дальнего округа. Тамошний муниципальный глашатай тоже заметил, что башенные куранты пробили час дня раньше, чем он закончил новогоднюю декламацию. Примечательной же эту новость делал тот факт, что тамошние часы использовали принципиально иной принцип отсчета времени: при помощи потока ртути в чашу. Это расхождение невозможно было объяснить общим механическим изъяном. Большинство людей заподозрило обман, розыгрыш, выполненный некими проказниками. Мое предположение было более мрачным. Я не отважился обнародовать его, но оно определило дальнейший ход моих действий. Я приступил к эксперименту.

Первый прибор, который я изготовил в своей лаборатории, был предельно прост: я зафиксировал в монтажных кронштейнах четыре призмы и расположил их в пространстве так, чтобы их вершины заняли углы воображаемого прямоугольника. Луч света, направленный на одну из нижних призм, преломлялся вверх, затем назад, затем вниз и наконец возвращался к исходной точке, пройдя по четырехугольной петле. Соответственно когда я садился так, чтобы мои глаза оказывались на уровне нижней призмы, я получал ясную проекцию своего затылка. Этот солипсистский перископ послужил основой для всего остального.

Выполненная аналогичным образом прямоугольная разводка исполнительных стержней позволила совместить область удаленных манипуляций с областью обзора, предоставляемого призмами. Набор исполнительных стержней был гораздо объемней, чем перископ, но их разводка всё ещё была относительно простой по конструкции. А вот то, что я закрепил на конце этих ретроспективных механизмов, было гораздо сложнее. К перископу я добавил бинокулярный микроскоп, смонтированный на арматуре, способной перемещаться во все стороны и поворачиваться под любым углом. К исполнительным стержням я прикрепил блок прецизионных манипуляторов, хотя такое описание вряд ли даст представление об этих вершинах конструкторского искусства. Соединившие в себе мастерство анатомов и вдохновение, навеянное конструкцией наших тел, манипуляторы позволяли оператору выполнять любую задачу, которую он мог выполнить своими руками, но на гораздо меньшем масштабе.

Монтаж всего этого оборудования растянулся на месяцы, но обстоятельства требовали особого подхода. Когда подготовка подошла к концу, я мог положить руки на два холмика из кнопок и рычажков и управлять парой манипуляторов позади моей головы, используя перископ, чтобы видеть то, что они делают. Теперь я был готов препарировать собственный мозг.

Я понимаю, что идея звучит как полное безумие, и, поделись я ею с коллегами, они бы наверняка постарались помешать ее осуществлению. Я не мог никого просить стать предметом рискованного анатомического исследования, и, поскольку я хотел проводить вскрытие лично, роль подопытного кролика не устраивала меня тоже. Авто-препарирование было единственным решением.

Я принес дюжину заправленных лёгких и соединил их трубопроводом. Получившуюся сборку я установил под рабочим столом, за которым я буду сидеть, и насадил на трубопровод дозатор, чтобы иметь возможность подключить его к бронхиальному штуцеру в груди. Это должно обеспечить меня воздухом на протяжении шести дней. Для подстраховки на тот случай, если я не закончу эксперимент вовремя, я запланировал визит ко мне коллеги на исходе шестого дня. Впрочем, я допускал только один вариант развития событий, при котором я не закончил бы операцию вовремя. Это смерть, причиной которой стал бы я сам.

Сначала я удалил сильноизогнутую пластину, которая закрывала заднюю и верхнюю части моей головы. Затем снял две менее изогнутые пластины, закрывавшие голову по бокам. Осталась только лицевая пластина, но она была зафиксирована ограничительным кронштейном, и я не мог видеть её внутреннюю поверхность через перископ, я видел только свой обнаженный мозг. Он состоял из дюжины или более блоков, внутренности которых скрывали кожуха хитроумной формы. Придвинув перископ вплотную к зазору между ними, я различил дразнящее мелькание сказочных механизмов внутри. Даже с учетом того немногого, что открылось моему взору, я уже мог сказать, что это было самое красивое и сложное устройство, какое я когда-либо видел, настолько превосходящее любой механизм, сконструированный человеком, что это неопровержимо свидетельствовало о его божественном происхождении. Зрелище одновременно волнующее и головокружительное, и я смаковал его несколько минут на чисто эстетической основе, прежде чем продолжил исследования.

Считалось, что мозг человека состоит из нескольких блоков. В центре головы — устройство, реализующее процесс мышления, вокруг него массив компонентов для хранения воспоминаний. То, что я увидел, согласовывалось с этой теорией, поскольку периферийные узлы были похожи друг на друга как две капли воды, в то время как узел в центре головы выглядел иначе, более чужеродным и с большим количеством движущихся частей. Впрочем, компоненты были утрамбованы настолько плотно, что узкие зазоры между ними не позволяли рассмотреть внутренности более подробно. Чтобы узнать больше, следовало заглянуть внутрь блоков.

Каждый блок был снабжен локальным резервуаром воздуха, подключенным с помощью шланга к регулятору в основании мозга. Я сфокусировал перископ на самом заднем блоке и, используя дистанционные манипуляторы, быстро отсоединил соединительный шланг и заменил его на более длинный. Мне доводилось проделывать подобную процедуру несчетное количество раз, так что я мог выполнить ее с закрытыми глазами. И все же у меня не было уверенности, что я успею завершить переключение до того, как блок истощит локальный резервуар. Убедившись, что функционирование компонента продолжается в прежнем режиме, я двинулся дальше. Я убрал длинный шланг в сторону, чтобы иметь лучший обзор того, что находилось в щели за ним: другие шланги, соединяющие узел с соседними компонентами. При помощи пары самых тонких манипуляторов, способных проникнуть в узкую щель, я заменил шланги один за другим на более длинные. Повторив эту процедуру по всему периметру блока, я удлинил все его соединения с остальной частью мозга. Теперь я мог открепить блок от несущей рамы и вытащить компонент за пределы того, что когда-то было задней частью моей головы.

Я знал, что мог ослабить свои мыслительные способности и при этом не отдавать себе отчета о случившемся, однако выполнение простых арифметических действий показало, что мозг не пострадал. Демонтированный блок свободно свисал из полуразобранной головы, а у меня теперь был отличный обзор устройства мышления в центре мозга, хотя я по-прежнему не мог приблизить к нему микроскоп из-за нехватки свободного пространства. Нужно было убрать с дороги по меньшей мере полудюжину блоков.

С особой осторожностью я повторил процедуру замены шлангов на других блоках, после чего вынес один блок далеко назад, два других — наверх, и еще два — в разные стороны, развесив все шесть на «строительных лесах» над моей головой. Когда я закончил, мой мозг выглядел как стоп-кадр взрыва через мгновение после детонации, и снова я испытал головокружение, думая об этом. Наконец устройство мышления было освобождено, поддерживаемое лишь связкой шлангов и исполнительными стержнями, которые уходили вниз в глубину моего торса. Пространства теперь было достаточно, чтобы вращать микроскоп на 360 градусов и позволить моему жадному взгляду наброситься на внутренности выдвинутых блоков. Передо мной открылся микрокосмос золотой машинерии, пейзаж из крошечных вращающихся колесиков и миниатюрных возвратно-поступательных цилиндров.

Созерцая эту картину, я спросил себя, где моё тело? Приспособления, которые переместили мое зрение и пальцы в другое место комнаты, принципиально не отличались от тех, что соединяли мои родные глаза и руки с мозгом. На протяжении эксперимента разве не были манипуляторы по сути моими руками? А увеличительные линзы перископа — моими глазами? Я превратился в вывернутое наизнанку существо с фрагментированным телом, расположенным в центре вспученного мозга. Именно в такой невероятной конфигурации я приступил к исследованию себя.

Я повернул микроскоп к одному из блоков памяти и начал изучать его конструкцию. Я не питал иллюзий, что сумею расшифровать свои воспоминания, однако надеялся разгадать способ, с помощью которого они были зафиксированы. Как я и предсказывал, пачек фольги там не оказалось, но, к моему удивлению, я также не увидел ни наборов шестеренок, ни рядов переключателей. Вместо этого блок, казалось, представлял собой банк воздушных трубочек. Сквозь зазор между трубочками я мельком увидел рябь, проходящую по внутренностям блока.

Длительное изучение при максимальном увеличении позволило получить первое представление о работе устройства. Трубочки разветвлялись на крошечные воздушные капилляры, которые переплетались с густой решеткой из проводов, усыпанных золотыми листочками. Под действием струек воздуха, вырывающихся из капилляров, листочки удерживались в различных положениях. Не было переключателей в привычном смысле этого слова, так как листочки не могли сохранять свое положение без поддержки воздушного потока, но я предположил, что именно они и служили переключателями, которые я искал, то есть их совокупность и была тем носителем, в котором записывались мои воспоминания. Замеченная мною рябь была, скорее всего, процессом воспоминания — положение листочков считывалось и информация уходила назад в устройство, реализующее мыслительные процессы.

Вооруженный этой догадкой, я развернул микроскоп к устройству мышления. Здесь была та же решетка из проводов, но листочки на них не удерживались в каком-то единственном положении. Вместо этого листочки трепетали, и настолько быстро, что были едва различимы. В итоге почти все устройство, казалось, непрерывно шевелилось, хотя состояло больше из решетки, нежели из воздушных капилляров, и я задумался, как воздух мог достигать всех золотых листиков в нужной последовательности. В течение многих часов я внимательно следил за золотыми листочками, пока не догадался, что они сами и выполняли роль капилляров. Листочки формировали временные каналы и клапаны, которые существовали ровно столько, сколько было нужно, чтобы перенаправить потоки воздуха на другие листочки, а потом исчезали. Устройство претерпевало непрерывную трансформацию, модифицировало себя в результате своей работы. Решётка была не столько машиной, сколько страницей, на которой машина была написана и на которой сама машина непрерывно писала.

Мое сознание, если можно так выразиться, было закодировано в положениях этих крошечных листиков, хотя точнее, оно было закодировано в постоянно сдвигающихся узорах воздуха, движущего листочки. Наблюдая за трепетанием чешуек золота, я видел, что воздух не просто наделяет, как мы всегда предполагали, движущей силой устройство, осуществляющее мыслительный процесс. Воздух фактически и есть самый настоящий носитель наших мыслей. Всё, что мы есть, это узоры воздушного потока. Воспоминания же были записаны, но не как канавки на фольге или даже позиции переключателей, а как устойчивые потоки аргона.

Как только я понял природу механизма-решетки, каскад интуитивных догадок водопадом хлынул в мое сознание. Первым и самым тривиальным стало понимание факта, почему золото, наиболее податливый и вязкий из металлов, был единственным материалом, примененным для изготовления мозга. Только тончайшие листочки из фольги могли двигаться достаточно быстро для такого устройства, и только тончайшие из нитей могли действовать как держатели для листочков. По сравнению с золотыми нитями медная стружка — например, снимаемая моим стилусом, когда я выгравировываю эти слова, и которую стряхиваю щеточкой, дойдя до конца страницы, — крупная и тяжёлая, как металлолом. Передо мной действительно был носитель, в котором операции стирания и записи могли выполняться быстро, значительно быстрее, чем в любом наборе из переключателей или шестеренок.

Далее мне стало ясно, почему установка полных легких в тело человека, погибшего от недостатка воздуха, не возвращала его к жизни. Эти листики внутри решетки балансировали между непрерывными потоками воздуха. Такая схема позволяла им легко и бесшумно двигаться туда-сюда, но это также означало, что как только поток воздуха иссякал, все терялось. Все листья повисали в произвольном положении, стирая узоры и сознание, которое они представляли. Возобновление подачи воздуха не могло воссоздать исчезнувший рисунок. Такова была цена быстродействия. Более устойчивые носители для сохранения узоров означали бы, что наше сознание работало бы гораздо медленнее.

Именно в этот момент я понял, в чем заключалась причина часовой аномалии. Я заметил, что скорость движения листочков зависит от напора воздуха. В достаточно сильной струе листочки двигались почти безынерционно. Если их движения замедлялись, это происходило из-за увеличения сил противодействия, что могло возникать только в случае, если упругие потоки воздуха, поддерживающие листочки, слабели, и воздух, струящийся сквозь решетку, дул с меньшей силой.

Это не башенные часы бежали вперед. Это наши мысли замедлились. Башенные часы приводятся в движение маятниками, темп которых никогда не меняется. Или потоком ртути по трубе, скорость которого всегда постоянна. А вот работа нашего мозга зависит от скорости движения воздуха, и если воздух струится медленнее, наши мысли замедляются тоже, изменяя восприятие хода времени.

Я испугался, что наши мысли будут замедляться и дальше; такая перспектива пришпорила меня, и я продолжил авто-препарирование. Тем не менее, я предположил, что блоки мышления — поскольку они приводятся в действие воздухом — являются абсолютно механическими по своей природе, а любому механизму свойственно постепенное накопление деформаций из-за усталости металла, что и могло послужить причиной замедления. Износ механизма — это ужасно, но, по крайней мере, оставалась надежда, что мы научимся устранять последствия износа и возвращать мозг к первоначальной скорости функционирования.

Но если наши мысли были лишь воздушными узорами, а не вращением зубчатых шестеренок, то проблема представлялась гораздо серьёзнее. Что могло заставить воздух, текущий через мозг каждого из нас, двигаться с меньшей скоростью? Очевидно, что не понижение давления в дозаторах на заправочных станциях. Давление воздуха в наших лёгких столь высоко, что его приходится понижать пошагово рядом регуляторов, прежде чем воздух достигнет мозга. Убывание в силе, которое я наблюдал, должно было исходить с противоположной стороны: давление окружающей атмосферы возрастало.

Почему это происходит? Как только вопрос возник, тут же стал очевиден единственно возможный ответ: наше небо не бесконечно в высоту. Где-то высоко, за пределами видимости, стены из хрома, окружающие мир, смыкаются в форме купола. Наша вселенная, скорее всего, представляет собой герметичную камеру, а не открытый колодец. Воздух постепенно накапливается внутри этой камеры, и когда-нибудь его давление сравняется с давлением внутри подземного резервуара.

Вот почему я упомянул в самом начале отчета, что не воздух является источником жизни. Воздух не может быть создан или уничтожен. Общее количество воздуха во вселенной есть величина постоянная, и если бы воздух был единственным ресурсом, необходимым для жизни, мы бы не умерли никогда. Но на самом деле источником жизни является разница в давлении воздуха, а именно поток воздуха оттуда, где его много, туда, где его мало. Активность нашего мозга, движение нашего тела, работа всех созданных нами машин обеспечивается движением воздуха. Сила, возникающая из разницы давлений, стремится уравнять их. Когда давление станет одинаковым повсюду во вселенной, всякое движение воздуха прекратится. Однажды нас окружит неподвижный воздух, и мы не сможем извлечь из него никакой пользы.

Ведь на самом деле мы не потребляем воздух. Объём воздуха, который я выбираю из ежедневной пары лёгких, равен тому объему, который просачивается через суставы моих конечностей и швы корпуса, то есть тому объему, который я добавляю в окружающую атмосферу. Вся моя активность — это превращение воздуха высокого давления в воздух низкого давления. Каждым движением тела я способствую выравниванию давления во вселенной. Каждой мыслью, мелькающей в голове, я приближаю наступление фатального равновесия.

Приди я к осознанию этого факта при других обстоятельствах, я бы вскочил со стула и выбежал на улицу, но в моем положении — тело обездвижено блокирующими кронштейнами, мозг развешан по лаборатории — это было невозможно. Я увидел, как смятение моих мыслей заставило листочки мозга трепетать быстрее, что в свою очередь усилило мою нервозность, которая усугублялась обездвиженностью тела. Паника, возникни она в такой момент, убила бы меня. Возможно случайно, возможно намеренно, но я нажал на рычажок управления, который отвернул взор перископа от работающей решетки, так что теперь я мог видеть только чистую поверхность рабочего стола. Освобожденный от необходимости смотреть на свой мозг и нагнетать мрачные предчувствия, я сумел успокоиться. Восстановив контроль над чувствами, я начал долгий процесс обратной сборки. В конце концов, я вернул свой мозг в исходное компактное состояние, прикрепил пластины к голове и высвободил себя из кронштейнов.

Анатомы не поверили мне, когда я рассказал о своем открытии, но за несколько месяцев, прошедших после моего авто-препарирования, многие убедились в моей правоте. Были проведены дополнительные исследования головного мозга, выполнены многочисленные измерения атмосферного давления, и все результаты подтверждали мой рассказ. Фоновое давление воздуха во вселенной действительно росло, вследствие чего наши мысли замедлялись.

Как только правда стала достоянием масс и люди впервые в жизни задумались о неизбежности смерти, мир охватила паника. Многие призывали к значительному сокращению активности в расчете на замедление процесса уплотнения атмосферы. Обвинения в растранжиривании воздуха перешли в яростные драки, закончившиеся в ряде случаев гибелью людей. Чувство стыда за произошедшее, а также напоминание о том, что давление атмосферы еще нескоро сравняется с давлением в подземном резервуаре, способствовали снижению накала эмоций. Мы не знаем точно, сколько веков осталось, — дополнительные измерения и расчёты ведутся, их результаты обсуждаются. В то же время возникло множество дискуссий, муссировавших один вопрос: на что следует потратить оставшееся время.

Одна секта посвятила свою деятельность обращению вспять процесса выравнивания давления, и у нее нашлось немало сторонников. Механики этой секты сконструировали машину, которая брала воздух из атмосферы и нагнетала его в меньший объём. Они назвали этот процесс «компрессией». Их машина возвращала воздуху давление, которое тот изначально имел в резервуаре. «Реверсалисты» возбужденно заявили, что их изобретение послужит основой для заправочных станций нового поколения, которые будут — с каждым лёгким, заправленным по новому методу, — поддерживать жизнь не только отдельных граждан, но и самой вселенной. Увы, тщательное изучение машины выявило фатальный просчет. Машина приводилась в движение воздухом из резервуара, и для заправки одного легкого она тратила сжатого воздуха больше, чем если бы легкое зарядили напрямую от дозатора. Машина не обращала вспять процесс выравнивания давления, но, как и все остальное в этом мире, усугубляла его.

Несмотря на то, что после неудачи часть разочарованных последователей покинула секту, «реверсалисты» не угомонились и принялись за разработку альтернативных конструкций, в которых компрессор приводился в действие раскручивающейся пружиной или опускающимся грузом. Новые механизмы оказались не лучше. Каждая туго закрученная пружина символизирует собой сжатый воздух, потраченный на ее закручивание; каждый груз, поднятый над уровнем земли, символизирует собой воздух, потраченный на его поднятие. Не было во вселенной движущей силы, которая не происходила бы в конечном итоге из разницы в давлении воздуха, поэтому не могло быть машин, работа которых не уменьшала бы в итоге эту разницу.

«Реверсалисты» продолжают трудиться, сохраняя уверенность, что однажды сконструируют машину, генерирующую больше компрессии, чем она потребляет, вечный двигатель, который вернёт вселенной потраченную энергию. Я не разделяю этого оптимизма. Я убежден, что процесс выравнивания необратим. В конечном итоге воздух распределится равномерно по всей вселенной, не плотнее и не разрежённее в одном месте, нежели в любом другом, неспособный толкать поршень, крутить ротор или шевелить листочки из золотой фольги. Это будет конец давления, конец движущей силы, конец мысли. Вселенная достигнет совершенного равновесия.

Некоторые усмотрели иронию в том факте, что изучение мозга приоткрыло нам тайны не прошлого, а будущего. Тем не менее, я настаиваю, что мы узнали действительно кое-что важное о нашем прошлом. Вселенная началась, как колоссальный задержанный вдох. Кто знает, почему это произошло? Но какова бы ни была причина, я рад, что это случилось, потому что я обязан этому факту своим существованием. Все мои желания и размышления есть не более чем вихревые потоки, порождаемые медленным выдохом вселенной. И пока этот великий выдох не иссякнет, я буду продолжать мыслить.

Чтобы продлить возможность мыслить как можно дольше, анатомы и механики разрабатывают замену для церебральных регуляторов. Новое устройство сможет поддерживать давление воздуха, питающего мозг, неизменно выше, чем давление окружающей атмосферы. После такого усовершенствования наше сознание будет работать всегда примерно с одной и той же скоростью независимо от степени уплотнения воздуха вокруг нас. Но это не значит, что жизнь не претерпит изменений. В конце концов, разница давлений сократится настолько, что наши конечности ослабеют, а наши движения станут вялыми. Тогда можно будет попробовать замедлить наши мысли, так чтобы физическое оцепенение не сильно бросалось в глаза, но из-за этого внешние процессы станут казаться ускоренными. Тиканье часов превратится в щебетание, движение маятника в бешеное размахивание, падающие предметы будут хлопаться на землю, словно выпущенные из пращи, волнообразные колебания промчат по канату, словно щелчок хлыста.

В какой-то момент наши члены перестанут двигаться вообще. Я не могу быть уверен в точной последовательности событий в самом конце, но рисую себе сценарий, согласно которому наш мыслительный процесс будет продолжаться еще какое-то время, так что мы будем оставаться в сознании, но неподвижные, как статуи. Возможно, мы сможем разговаривать, потому что для работы голосовых боксов требуется меньший перепад давлений, чем для движения конечностей, — но без возможности посетить заправочную станцию каждое высказывание будет уменьшать объем воздуха в легких и приближать нас к тому моменту, когда наши мысли замрут навечно. Будет ли предпочтительнее молчать, чтобы продлить способность мыслить, или же разговаривать до самого конца? Не знаю.

Возможно, кто-то из нас в те дни, когда мы перестанем двигаться, сумеет подключить свой церебральный регулятор непосредственно к дозатору заправочной станции, фактически заменяя свои лёгкие мощнейшими легкими мира. Если так, то эти немногие смогут оставаться в сознании вплоть до последних мгновений, когда давление окончательно выровняется. Последние единицы давления, оставшиеся во вселенной, будут израсходованы на поддержание мыслительной активности.

А потом вселенная придет к состоянию абсолютного равновесия. Всякая жизнь и всякие мыслительные процессы остановятся, а с ними и само время.

Но я питаю слабую надежду.

Даже если наша вселенная замкнута, возможно, она не единственная воздушная камера в бесконечной хромовой тверди. Я верю, где-нибудь существует другой воздушный карман, другая вселенная наряду с нашей, и, может быть, она даже больше по размеру. Вероятно, давление воздуха в этой гипотетической вселенной такое же, как у нас или выше, но с той же долей вероятности оно может быть гораздо ниже или даже там — настоящий вакуум.

Массив хрома, отделяющий нас от этой предполагаемой вселенной, слишком велик. Его невозможно просверлить. Нет такого способа, с помощью которого мы могли бы пробиться к ней, чтобы сбросить туда избыточное давление и таким образом восстановить нашу движущую силу. Но я допускаю, что эту вселенную населяют люди, чьи возможности превосходят наши. Что, если они способны пробить канал между двумя вселенными и установить клапаны, чтобы отбирать наш воздух? Они могли бы использовать нашу вселенную как резервуар повышенного давления, питающий их дозаторы. Они могли бы использовать наш воздух, чтобы заправлять свои легкие и приводить в движение свою цивилизацию.

Приятно сознавать, что воздух, некогда питавший меня, сможет питать других, верить, что потоки аргона, которые позволяют мне гравировать эти слова, однажды будут струиться сквозь тело кого-то еще. Я не обольщаюсь, что благодаря этому буду жить снова, потому что я — не этот воздух, я — лишь узор, форму которого он временно принял. Узор, который есть я, и совокупность узоров, которые есть весь мир, в котором я живу, исчезнут.

Но я питаю еще более слабую надежду, что эти обитатели не только используют нашу вселенную как свой резервуар, но и однажды, опустошив его, сумеют открыть проход и даже проникнуть в нашу вселенную в качестве исследователей. Они могли бы бродить по нашим улицам, рассматривать застывшие тела, исследовать наши владения и задаваться вопросами по поводу образа жизни, который мы вели.

Именно поэтому я написал отчет. Надеюсь, что вы один из исследователей. Вы нашли эти медные страницы и расшифровали слова, выгравированные на поверхности. Приводится ли ваш мозг в действие воздухом, который однажды приводил в действие мой, или нет, — в результате чтения моих слов воздушные узоры, формирующие ваши мысли, становятся похожими на те узоры, которые однажды формировали мои мысли. И таким образом благодаря вам я оживаю.

Ваши коллеги-исследователи найдут и прочтут книги, оставшиеся после нас, и в вашем коллективном воображении вся моя цивилизация оживет снова. Когда вы будете гулять по нашим безлюдным округам, представьте, какими они были: с башенными часами, отбивающими полдень, заправочными станциями, переполненными сплетничающими соседями, глашатаями, декламирующими стихи на площадях, и анатомами, читающими лекции в аудиториях. Мысленно представьте всех их, когда в следующий раз будете смотреть на застывший мир вокруг вас, и он оживет в ваших глазах.

Я желаю вам всего наилучшего, исследователь, но мне все же интересно: ждет ли вас такая же участь, какая постигла меня? Я могу только предположить, что — да, что стремление к равновесию не является специфической особенностью только нашей вселенной, а присуще всем. Возможно, мой образ мыслей ограничен, и ваш народ открыл поистине вечный источник давления. Но я слишком размечтался. Предположу, что однажды ваши мысли тоже остановятся, хотя не представляю, как скоро это может случиться. Ваши жизни закончатся так же, как закончились наши, как должны будут закончиться жизни всех живущих на свете. Неважно, сколько времени на это уйдет, но в конечном итоге равновесие будет достигнуто.

Надеюсь, вас не опечалило осознание данного факта. Надеюсь, ваша экспедиция ставила целью нечто большее, нежели просто поиск других вселенных для использования их в качестве резервуара. Я надеюсь, что вами двигало стремление к знанию, желание увидеть, чем может закончиться выдох вселенной. Потому что, даже если продолжительность жизни вселенной поддается измерению, разнообразие форм существования, которые она создает, — нет. Здания, которые мы построили, картины, музыка и стихи, которые мы создали, сам образ жизни, который мы вели, — ничто из этого не могло быть предсказано, потому что ничто из этого не было неизбежным. Наша вселенная могла бы скатиться в равновесие, не извергнув ничего, кроме тихого шипения. Тот факт, что она породила такое изобилие форм, это чудо, которое сравнимо только с существованием вашей вселенной, давшей жизнь вам.

Хотя я давно уже мёртв, когда вы читаете эти строки, исследователь, я предлагаю вам прощальное пожелание. Созерцайте чудо, которым является все сущее во вселенной, и радуйтесь, что способны это делать. Я чувствую, что имею право сказать вам это, потому что, вырезая эти слова, я делаю то же самое.